— Вы уж потрудитесь снять перчатки да покажите поточнее! — возвысил голос командир. Он терпеть не мог, когда по карте водили пальцем, и неукоснительно требовал, чтобы показывали острием карандаша. А тут не рядовой летчик, а его заместитель провел по планшету всей пятерней.
— Пожалуйста, можно и поточнее, — ответил майор и начал не спеша стягивать с каждого пальца в отдельности плотно облегавшие руки перчатки.
— Возьмите карандаш, вычертите расположение самолетов на Бобруйском аэродроме, покажите, как заходили.
— Товарищ майор, — подчеркнуто по-строевому выпрямился К., — я картинки рисовать не умею.
— Да вы мне не картинку, а простую схему начертите!! — Командир закашлялся.
Пока майор К. копошился в своем планшете, Гетьман принялся вытирать платком с лица масло и увидел стоявшего поодаль молодого летчика — одного из ведомых майора К. Командир поманил его рукой. Тот подошел, потупился в землю.
— Вы вернулись вместе с майором? — спросил его командир.
— Так точно…
— Цель хорошо запомнили?
— Нет, товарищ командир…
Гетьмана словно пружиной подбросило с пенька, его обожгла догадка: "Может быть, мой заместитель и над целью не был, потому и «картинки» рисовать не умеет?"
— Куда же сбросили бомбы?
— По пустому месту… — тихо ответил летчик, скосив глаза на стоявшего к нему спиной майора К.
У Гетьмана гулко заколотилось сердце, зашумело в ушах, как от близко взорвавшейся бомбы. Потом он увидел, как у летчика выступили слезы, как тот досадливо смахнул их рукой. Смягчился, взял летчика под локоть, отвел к своему искалеченному самолету.
— Расскажите все по порядку.
— Мы еще не долетели до Березины… Вдруг товарищ майор круто отвернул влево, пошел вниз под строй. Я еле успел за ним… Смотрю, у него бомбы посыпались, и я машинально нажал на кнопку сброса. Потом он и "эрэсы" начал пускать. Только тогда я рассмотрел, что под нами болото, и "эрэсы" пускать не стал. Решил было сам идти на Бобруйск, но других самолетов уже не увидел, а ориентировку потерял… Пришлось лететь за товарищем майором…
В это время Гетьман услышал за спиной голос майора К.:
— У меня забарахлил мотор, поэтому я решил на цель не идти. А бомбы сбросил, чтобы не подорваться на них во время вынужденной посадки…
— И в трех километрах от аэродрома сели на фюзеляж? — сверкнул на него белками глаз командир.
— Мотор перегрелся, совсем перестал тянуть. Козырек забросало маслом…
— Во-о-он!! — несвоим голосом закричал Гетьман, его рука дернулась к кобуре, но кто-то ее перехватил.
…Техники подняли штурмовик майора К. на колеса, заменили винт, запустили двигатель. При пробе на земле, а потом и в полете он работал совершенно нормально. Комиссия пришла к выводу, что летчик специально "вскипятил" мотор, закрыв заслонку маслорадиатора.
В тот же день, когда устало-багровое солнце заваливалось за макушки сосен, на поляну собрали летчиков и техников. За ящиком, покрытым куском красной материи, сидели трое из военного трибунала. А перед ними спиной ко всем стоял высокий человек с непокрытой головой, неподпоясанный, со споротыми петлицами. Не хотелось верить, что это он недавно клялся в Богодухове у ветряка: "Первый "эрэс" я выпущу за нашу Родину, второй — за товарища Сталина!..", а выпустил эти "эрэсы" в болото.
Председательствующий трибунала от имени Родины объявил приговор:
— За трусость — к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.
Гетьман попросил:
— Только не здесь. Увезите его куда-нибудь подальше.
Полк трижды летал на Бобруйский аэродром. Разведка определила ущерб: уничтожено и сильно повреждено 23 бомбардировщика и 47 "Мессершмиттов".
Прошло много лет, оставшиеся в живых вспоминают о самых памятных первых днях войны. Вспоминают о налетах на Бобруйский аэродром. Вспоминают о старшем политруке Владимире Никифоровиче Василенко, который тогда не вернулся с задания. Ветераны не раз говорили: "Золотой был человек, весельчак, в летчики из технарей выбился. Был лучшим конферансье на концертах художественной самодеятельности. Половина Харькова его знала. Если в афишах объявлен ведущим Василенко, то приходили занимать места пораньше. Даже начальство старалось не опаздывать после того, как однажды Василенко перед самым открытием занавеса с авансцены провозгласил: "Шире дверь, чета Кожуховских идет!" — И тучный начальник штаба с супругой прошествовали под аплодисменты.
Василенко сел на подбитом самолете в районе Бобруйска. Немцы закопали его в землю живым, оставив на поверхности лишь голову. Его спасли от смерти выходившие из окружения солдаты. Ходили слухи, что Владимир Никифорович был помещен в клинику для душевнобольных. Разыскать его, однако, не удалось. Члены семьи Василенко — жена, дочь и сын — до сих пор пишут письма: "Может быть, он жив и теперь?"
Не так давно в разговоре с генерал-майором авиации Семеном Григорьевичем Гетьманом мы вспомнили о случае с майором К. Гетьман сразу посерел, щеки его затряслись.
