Из толпы зрителей выделялись две девушки. Одна из них, подросток лет пятнадцати, хорошенькая блондинка с бледным утомлённым лицом, прижималась к старшей подруге и тихо шептала:
– Посмотри, Оля, посмотри – вон Сергей из машинного отделения, а вон ещё наши, типографские…
– Тише… нас могут услышать.
Предостережение это было не лишним: среди толпы по тротуару шныряли субъекты подозрительного вида, с острыми ищущими взглядами и тонким слухом.
…Кухарка с корзиной провизии на руке, видимо, возвращавшаяся с базара, испуганно качала головой, прислушиваясь к разговорам окружающих…
– Важно шагают – в такту, что твои солдаты!
– Глянь-кось, Матрёна Ивановна, глянь-кось – и женский пол с ними. Страху на них нет. – Эх, шилохвостки!
– …Теперича, как дойдут до мосту, тут им и капут.
– Небось, за таки дела начальство не помилует…
Отставной солдат в старой рваной шинели, с сапожными колодками под мышкой, сердито двигал серыми подстриженными усами и хмуро бормотал:
– Жиды мутят. Через них всё… Теперь обойти с флангов, да и ударить в приклады – мокренько бы стало… Были мы в Польше на усмирении…
– Ах, молодёжь, молодёжь! Как она безрассудно губит себя…
– Нет, вы, господин, подумайте, каково ихним родителям. Чай, сердце кровью обливается…
– Это точно… Кому приятно?
– …И с чего они бунтуют? Чего им, путаникам, не достаёт!
– Слободы, тётка!
– Слава те, Господи, век без эфтого жили…
– …Кум, а кум, куда те леший несёт? Аль нагайки не пробовал? Посто-ой… дурья голова. Держи-ись…
– Пусти-и, – отмахивался пьяный мужичонка, – пусти-и, Митрий! Не замай… Сыпь на серёдку… Слобода вышла.
– …Взять бы их в приклады!
– …Смотри, Оля, знамя какое… Буквы-то золотые: «Российская социал-демократическая…» Ах, Господи, как толкаются!
– Осади, осади назад!
– Проходите, господа, убедительно прошу – проходите!
– Ишь, фараоны…
– Граждане, в этот знаменательный день, когда ряды пролетариата…
– Правильно! Ах, дуйте-те горой! Разодо-олжил!
– …Знамя рабочего класса…
– Проходите, не задерживайтесь!
– Ох, батюшки, мальчонку задавили! Отцы мои…
– Сторонись, тётка!
…Любопытные всё прибывали.
На тротуарах становилось тесно. Гул перекрёстных фраз, отрывистых восклицаний стоял над толпой.
…Между тем, демонстранты медленно, но уверенно подвигались по улице. Путь пока был свободен.
В их рядах преобладали молодые безбородые лица. Сотни глаз блестели юношеским энтузиазмом.
В первом ряду выделялся молодой рабочий, нёсший знамя. Его руки, чёрные от копоти горна, крепко сжимали древко. Лицо, побледневшее от внутреннего волнения, хранило отпечаток глубокого чувства…
– Товарищи – Марсельезу!
И сразу сотни голосов бросили в морозный сухой воздух зажигающие слова песни.
«Отречёмся от старого мира»…
Было странно, жутко и грустно слышать огненные, полные призыва слова в холодном тумане зимнего дня, среди враждебно притаившейся улицы с её безграмотными вывесками, с самодовольно-аляповатой архитектурой купеческих домов…
– Вставай, поднимайся! – гремела песня.[1]
И казалось, что все эти молодые, смелые, горячие люди, так открыто поднявшие знамя протеста, стучатся в какие-то крепко запертые двери.
Стучатся, но не получают ответа…
…Морозный туман напоминал о сумрачном кошмаре обывательщины, в котором коснел город.
…Море голов на тротуарах вдоль улицы, в переулках, сливалось в одно целое – тупо-равнодушное и мёртвое…
…Марсельеза замолкла. На смену ей поплыли звуки Варшавянки.
…Старый город сторожко и враждебно молчал. Волна новой молодой жизни катилась по его улицам, как по каменистому руслу.
…Где-то вдали глухо раздался сигнальный рожок.
С боковых улиц ему ответил другой…
Толпа любопытных всколыхнулась и отпрянула к стенам домов.
Тротуар опустел – точно ветром смело.
Тревога передавалась от одного к другому.
– Казаки!
Страшное по своему значению слово.
– Казаки… Сейчас атакуют!..
…После описанных событий прошло несколько недель.
Жизнь города постепенно входила в свою колею.
Итоги первого открытого выступления были очень печальны.
В одиночках местной тюрьмы прибавился не один десяток новых жильцов.
…За городом, на кладбище, появилась свежая могила…
В неё опустили рабочего, который нёс знамя в день демонстрации[2]…
Из членов кружка, близко стоявших к комитету, были арестованы трое.
… Ремневу теперь прибавилось работы. Он отказался от урока в семье Косоворотовых и с головой погрузился в партийные дела…
…Весна в этот год обещала быть ранней…
В начале марта стояли тёплые ясные дни.
…Сильно капало с крыш.
Деревья городского сквера покрылись почками…
По вечерам тянул влажный южный ветер.
…Весна шла.
…Каждый день громыхали поезда, унося на далёкие поля Маньчжурии новые и новые эшелоны…
А навстречу им медленно ползли зелёные вагоны со скорбным знаком красного креста…
В эти тревожные, тяжёлые дни в доме Косоворотова жизнь шла по заведённому порядку, который нисколько не был нарушен возвращением старшего сына. Последний, впрочем, и не выходил из отведённого ему флигеля.
Здоровье его, благодаря изменившимся жизненным условиям и лечению, значительно поправилось.
