Мысли его были далеко от этой пыльной серой комнаты, от белых широких листов, испещрённых столбцами цифр.
Он то и дело бросал перо, курил и нетерпеливо посматривал на часы.
Агния Степановна, как всегда, бледная и молчаливая, сосредоточенно работала в своём уголке.
Евсеев смотрел на её маленькую, хрупкую фигурку со смешанным чувством жалости и непонятной досады.
– Вот и эта обрадуется тоже неожиданному отдыху, – думал он, наблюдая за машинисткой. – В сущности говоря, напрасно мы всю эту кашу затеяли. Какой смысл в такой забастовке, когда приходится снимать с работы насильственным путём? Сколько возни было! Сколько энергии затрачено! И всё это только ради того, чтобы какой-нибудь Иван Иванович или Марья Ивановна получили возможность в неурочное время отправиться на лоно природы. Холостой выстрел!
По мере того, как часовая стрелка приближалась к одиннадцати, странное раздражение, испытываемое Евсеевым, уступало место сознанию необходимости выполнить поручение комитета.
В нужный момент он вполне овладел собой.
Пользуясь тем, что его соседи, погружённые в работу, не обращают на него никакого внимания, он вынул спрятанные колбочки и потихоньку вышел в коридор.
Здесь ему попался навстречу один из конторщиков счетоводства.
– Слышали, товарищ, – обратился он к Евсееву, возбуждённо размахивая руками, – в службе тяги уже началось…
– Обструкция? – остановился тот.
– Да… Сейчас сообщали по телефону. Занятия прерваны… Бастует публика!
К ним подошло ещё несколько человек.
С живейшим интересом выслушали известие.
– А что же у нас?
– Во всех службах обструкцию навели. Молодцы ребяты!
– Терпите, товарищи!
– Тише, господа! Начальство идёт!
– Засуетилось, небось!
Действительно, к разговаривающим подходил мелкими, торопливыми шагами помощник бухгалтера, старичок в очках.
Вид у него был озабоченный и растерянный.
События дня были для него неожиданностью…
– Господа, убедительно вас прошу, разойдитесь по своим местам, – быстро и испуганно заговорил он, поправляя очки.
– Удивительное отношение к служащим! – негодующим тоном возразил кто-то из кучки.
– Точно мы не люди, а автоматы какие-то. Торчи на своих стульях, в коридор не смей выйти.
– Нет, теперь времена не те!
– Мы, железнодорожные труженики, открыто заявили о своей солидарности со всем сознательным пролетариатом…
Старичок даже руками замахал.
– Что вы, господа, что вы!? Какие речи, образумьтесь! Ведь вы не на митинге…
– Все отделы забастовали!
Евсеев не стал слушать дальнейших препирательств помощника бухгалтера со служащими и поспешил дальше, в тёмный угол коридора.
Здесь он разбил одну из колбочек.
Вторая была разбита около дверей уборной.
В это время из нижнего этажа по лестнице застучали торопливые шаги.
Послышались голоса:
– Обструкция!
– Бросайте работу, товарищи!
– Забастовка! Забастовка!
Мимо Василия быстро пробежали несколько человек.
Во всех комнатах началась суматоха.
Торопливо складывали дела.
Стучали крышками конторок.
Кое-кого начало уже тошнить.
Удушливые газы давали себя знать.
Начальство тоже растерялось.
Всеми овладела паника…
Минут через десять контора опустела.
…Евсеев исчез сейчас же после того, как выполнил свою миссию.
В передней, около вешалок происходила настоящая давка.
Некоторые из служащих выбежали на улицу, не захватив даже верхнего платья…
Выйдя из конторы, Василий Иванович медленными шагами направился к себе на квартиру.
Между членами железнодорожного комитета было заранее условлено, что лица, принимавшие активное участие в обструкции, на некоторое время должны быть совершенно освобождены от партийной работы.
Сидеть по своим квартирам.
Не посещать ни собраний, ни массовки.
«Очиститься», выражаясь техническим языком.
…Евсеев шёл и не без удовольствия думал о предстоящем отдыхе.
– По крайней мере, отосплюсь за это время… Хорошо! Утром и вечером буду купаться…
Мысль о возможном аресте даже и в голову ему не приходила.
Сделано было всё чисто.
Комар носу не подточит.
Хотя на всякий случай к обыску он приготовился.
Книжки, листки припрятаны…
Более важные документы отнесены к товарищам…
– Да, выспаться необходимо… За последние дни я совсем изнервничался… К Косоворотовым разве сходить на досуге? Два раза заходила Ниночка. Эх, не поймёшь, что у ней на уме: обычное ли женское кокетство или…
Здесь мысли Василия Ивановича были прерваны неожиданным окликом:
– Здравствуйте, мой юный друг! О чём Вы это так замечтались? Идёт человек, голову опустив, видно, что мысли его витают «далеко, далеко от скучной юдоли земной!»
Перед Евсеевым стоял, слегка покачиваясь, заметно в приподнятом настроении, Антон Косоворотов.
Его помятый, заношенный костюм и осунувшееся, давно небритое лицо говорили без слов.
И сразу становилось ясно, что человек этот за последнее время больше пил, чем ел, спал, где попало, не раздеваясь.
От него пахло дешёвым табаком, потом и винным перегаром.
