«…полезно будет уже то, что откроется один из источников, завлекающих простаков, «новаторство» некоторых молодых поэтов наших дней. Окажется, что то, чем они щеголяют сегодня, уже давно есть, было на свете, и было в первый раз и много лучше». («Новый мир», 1962, № 1, стр. 281).
Кого имеет в виду Твардовский? Прежде всего – Леонида Мартынова. Это просто удивительно, что Мартынов приобрел популярность, хоть это типичный любитель поэзии, пишущий стихи, а не поэт.
Все это формальные находки можно найти в цветаевских строках. И будь бы это просто эпигон Цветаевой – беда была бы небольшая. Но это подражатель, использующий экспериментальные находки Цветаевой, за которыми стоят израненное сердце, живая человеческая судьба, кровавые раны души – для каких-то сомнительных острот, изложения банальнейших мыслей с ложной значительностью.
Это поэт, которому нечего сказать. Разве бывают такие поэты? А ему приписывают «новаторство»…
Использование цветаевской интонации для банальностей, для балагана – кощунство, по-моему.
Ведь сказать «весь мир творю я заново» – это вовсе не то, что создать этот новый мир. Никакого нового мира в стихах Мартынова нет, и лучшим доказательством этого был недавно выпущенный Гослитиздатом сборник избранных его стихов с нескромной статьей автора «Мой путь».
В этом сборнике есть стихи, но нет поэта, нет живой человеческой судьбы, нет живой крови.
Это якобы поиски – чего? Поэт ничего не ищет – все приходит само собой: и творческий процесс не поиска, а отбрасывания наступающего на поэта мира, пролетающего в поэтических тысячах вариантов, из которых что-то должно быть отброшено.
Мартынов – поэт ненастоящий, искусственный, и его литературная судьба целиком связана с замалчиванием тех словесных находок, которые были сделаны до него, помимо него.
Все эти «мир-мар» – все это от Цветаевой. Только там – живая кровь, а здесь – балаган.
В поэзии необычайно важно, кто первый сказал «э».
Пример из Маяковского – первый человек, сказавший, что дважды два – четыре, – великий математик. Все, повторяющие это, – не математики.
Большие поэты никаких новых путей не открывают. Напротив, по тем дорогам, по которым они прошли, ходить поэту нельзя.
А так как жизнь бесконечно разнообразна, то и возможности поэзии безграничны.
Поэзия, как и любое другое искусство, работает над улучшением человеческой породы. Нравственное же лицо человека меняется очень медленно. Этим и объясняется в первую очередь взволнованное восприятие Шекспира, Данте в наше время.
В строгом смысле слова никакой пейзажной лирики нет. Есть разговор с людьми и о людском и, ведя этот разговор, поэт глядит на небо и на море, на листья деревьев и крылья птиц, слушает собственное сердце и сердца других людей.
Пейзажной лирики нет, но есть чувство природы, без которого поэт-лирик существовать не может.
Это чувство природы есть детская способность увлеченно беседовать с птицами и деревьями, понимать их речь, как понимал ее Маугли, и уметь переводить эту речь на язык человека.
Это чувство природы есть способность сосредоточить свои душевные силы на грозах и бурях, на солнечном свете, на шуме дальней реки, на тревожных красках заката. Все, что происходит в природе, замечается и измеряется: ему дается название с помощью сравнения, образа.
Для поэта нет мертвой природы – минерал и сорванный цветок полны живой жизни.
Это чувство есть способность найти в природе человеческое, найти то, что объединяет человека с внешним миром.
Когда пишется стихотворение, то кажется, что не только поэт живет жизнью камня, но и камень живет жизнью поэта.
Это чувство есть способность видеть в явлениях природы движение человеческой души, способность угадать ход событий. Природа сама может иногда подсказать вывод, решение, суждение. Весь мир помогает выговориться поэту.
Внимательный взгляд на природу, включение времен года в размышление о добре и зле, иллюстрация картинами природы собственного душевного состояния или состояния других людей, – величайшая изобразительная сила при выполнении этих задач. Вот Тютчев – одна из вершин русской пейзажной лирики.
Это чувство природы есть способность восприятия пейзажа из первых рук – без шпаргалок живописи и подсказок художественной прозы. Однако в поэзии не пишут, как в живописи, пейзажей с натуры. Пейзаж здесь – картина по памяти; скорее создание пейзажа, чем отображение.
Антропоморфизм, без которого не обходится ни один поэт, – это лишь элементарное, наиболее простое выражение чувства природы поэта.
Слезы дерева, плачущая метель – это первая ступень пейзажной лирики. Но, например, сравнение листопада с перелетом птиц есть форма более сложная. В бесконечности сравнений важно удержаться от «очеловечивания» прямого и вызвать волнение, удивление, радость необычностью, точностью сравнения говорящего о зоркости глаза. Эта зоркость и эта точность не находятся где-то далеко в неизведанных далях. Они рядом с вами – в дождях и грозах. Надо только сказать о дожде лучше, подробнее того, что было сказано другими.
