В зеркале забвения полностью

Окружающие поначалу пугались такого его состояния, постоянно окликали, как бы приводя его в чувство, возвращая обратно на землю, винили во всем жадность к чтению, а родные рассудительно защищали его, говоря, что чтение и знание никогда не вредят человеку. «От знания добра человек становится лучше, а от знания зла — получает предостережение…» Родители были истинно верующими, но в доме не было икон, и только после исчезновения отца и матери, когда Незнамов узнал о своем этническом происхождении, он понял, что они были католиками. У них была небольшая, но добротно построенная изба, и сейчас еще настолько крепкая и теплая, что ее не было нужды ремонтировать. Может, и впрямь, возвратившись, окончательно переселиться в Тресковицы, навсегда покинуть пыльную, с претензией на городскую, улицу Коминтерна в Колосово, ныне переименованную в Вознесенскую? Согласиться на то, чтобы Станислав провел и газ, и водопровод, и прожить остаток дней в размышлениях о странной своей двойной жизни на Земле?

Только в первых числах июля Гэмо сел в поезд, чтобы уже из Москвы самолетом вылететь на Дальний Восток, а оттуда добираться на свою далекую родину.

Магаданский аэропорт располагался на тринадцатом километре Колымского шоссе, и, пока тряслись по разбитой колее, таксист рассказывал, что трасса, начинающаяся на берегу Нагаевской бухты, тянется через тайгу, болота, сопки и горные кряжи на тысячу двести километров до самой Индигирки, впадающей в Ледовитый океан.

— Ее построили заключенные в тридцатых годах, и старожилы рассказывают, что под полотном дороги лежат кости десятков тысяч умерших от голода и непосильной работы.

— А вы сами не старожил?

— Я приехал четыре года назад по послевоенному комсомольскому призыву. После разоблачения культа личности и ареста Берии, когда пошла волна реабилитаций, вдруг оказалось, что некому добывать золото на приисках… Вот и позвали комсомол. Лично я с Орловщины, из тургеневских мест… Слыхали, небось? «Записки охотника» читали?

Гэмо чуть было не сказал, что и он имеет отношение к литературе, но промолчал. Тем временем автомобиль, прогремев по деревянному мосту небольшой, почти пересохшей речки, вышел на главную улицу города, являющуюся продолжением Колымского шоссе, и она, эта улица, конечно же, называлась улицей Ленина.

Гостиница оказалась довольно приличной, и предъявленный писательский билет позволил без всякого труда получить отдельный номер с окном, выходящим во двор. Подпертый опорными столбами, гам стоял покосившийся барак явно времен первых лет Дальстроя.

Магадан не был конечной целью путешествия Гэмо: впереди предстояла еще долгая дорога через Анадырь, бухту Провидения, бухту Святого Лаврентия — в Уэлен.

В архитектурном облике центра города чувствовался вкус. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: в здешних лагерях горбатились великие художественные и научные таланты. Иным, даже официально заключенным, присуждали Сталинские премии.

Гэмо шел через самый центр города, расспрашивая у прохожих дорогу в редакцию «Магаданской правды». На просторной площади имени Горького высилось здание обкома партии и облисполкома — вся здешняя власть, лишь недавно отнятая при образовании Магаданской области в 1954 году у всемогущего УСВИТЛа — Управления северо-восточных исправительно-трудовых лагерей, которое было самым большим подразделением знаменитого Дальстроя.

Гэмо с пристальным любопытством вглядывался в облик города, стараясь увидеть зримые признаки мрачной истории края, но все кругом было праздничное, светлое и, главное, встречались на удивление только молодые и очень симпатичные лица. Он вспомнил слова таксиста о недавнем комсомольском наборе и понял причину бросающейся в глаза молодости населения Магадана.