Справедливость. Есть ли она в механике мироустройства? Чудом выживший в перестрелке пограничник хотел бы верить в высшее благо, но жизнь не баловала его ответами. Гоняясь за чувством причастности к чему-нибудь возвышенному, он меняет места работы и заводит беспорядочные знакомства, пытаясь унять зуд подсознательной жажды заглянуть за кулисы жизни. Но получит ли он то, что ищет, ввязавшись в расследование странного убийства, которым безрассудно занялась таинственная девушка. Ведает ли она о грозящих опасностях? Но не оставлять же её одну выпутываться из клубка затягивающихся как петля кошмаров?
Эту книгу я посвящаю Антону Семенихину, где бы он ни был, вне зависимости от того, узнает он об этом или нет.
От блеска
грозы высь вновь
осатанела.
Так резко
вдруг с облаков
упало тело.
Меж зданий
в проулок глянь:
окурки, банки,
и грязной
медузой там
растёкся ангел.
Удачной
на лету не будет
потеря веры.
В прозрачной
студенистой груде
застряли перья.
По правде,
свобода – риск.
Верни на место.
Туда, где
золотари
сжигают бездну.
Следи за дорогой, говорил отец, ситуация может поменяться за долю секунды. Дома, в провинции, в глухом фермерском городишке, Дэн воспринимал эти предостережения как стариковские байки, и только здесь оценил, насколько отец был прав. Дорога в столице переставала быть местом передвижения, она становилась хищным зверем, охотящимся на зазевавшихся простачков. Дорога выматывала и отбирала силы. Но постоянное лавирование и уход от столкновения с нетерпеливыми лихачами даже не были главным испытанием. Под парусом, говорят, пугаться стоит не шторма, а штиля. В мегаполисе функцию штиля выполняли автомобильные пробки.
Укачиваясь на волнах рывков мерного передвижения (…газ, тормоз, газ, тормоз…) гудяще-дымяще-рычащего месива, Дэн терял контроль над мыслями, а те, пользуясь этим, любили скатываться по склонам памяти в нехорошую бездну. И такие залёты нужно было вовремя пресекать. Дэн протянул руку к магнитоле и накрутил погромче. Ну и дрянь, подумал он про игравшую песню, но переключать не стал – всё равно на других волнах то же самое. Зато цеплючая мелодия отвлекала. Он слушал, смотрел на бампер машины перед собой, перемещался со скоростью один корпус в две минуты и думал, что понимает, почему все вокруг поголовно ходят в наушниках. Как преподаватели с этим справляются? В лавине студентов, заполнявшей коридоры колледжа по переменам, ношение ушных затычек было похоже на эпидемию. Впрочем, понять их тоже можно – Дэн не отказался бы сейчас от какой-нибудь аудиокниги или сборника любимых композиций. Не рассчитал, что проторчит в машине так долго. Привык к коротким поездкам.
Ну, да ладно. Что-то пиликает из колонок – уже хорошо. А раньше от этой радиостанции тошнило. Буквально. Там был набор определённых "хитов", и диджеи гоняли их по кругу, по нескольку раз за день, до дурноты, укачивая похлеще автомобильных пробок. Парни из стройбригады врубали переносной радиоприёмник так, чтобы он электроинструмент перекрикивал, и целый день приходилось штукатурить под одни и те же треки, ломившиеся в барабанные перепонки. Надоедало настолько, что хотелось уши шпаклёвкой замазывать. Повторение одного и того же напоминало пытку. Мелодии въедались в подкорку, текст сам собой выучивался наизусть, но менее мерзким не становился. Хотя Дэн и понимал, что так песни и становятся шлягерами – безальтернативное навязывание вкусов вырабатывало в слушателях привычку сродни зависимости, но ненавидеть эти джинглы он не переставал. Однако со временем стал терпимей, поскольку пытка однообразным безобразием оказалась легче пытки тишиной. Уж лучше топтаться на месте под дурацкий аккомпанемент, чем позволить себя убаюкать мелодии воспоминаний и забрести в тёмный переулок мозга. Наткнуться на глубоко зарытое. Верней, зарываемое, поскольку оно всегда возвращается. Чертовски дерьмовое чувство. Вот, ты беззаботно размышляешь о чём-нибудь, никого не трогаешь, а мысль тайком почувствует свободу, срывается, как дура, с поводка, начинает скакать от ассоциации к ассоциации. И тут – ррраз!.. Морок забвения спадает как саван, обнажая под собой звенящий от напруги нерв какого-нибудь наинеприятнейшего житейского опыта.
