Отряд быстро вскочил на коней и вслед за Мальцевым поскакал по улице. Вадимка слышал, как, пуская коня вскачь, Роман Попов крикнул хуторянам:
— Теперь с вами разговор другой будет! Не прогневайтесь!
Суходольцы смотрели вслед поскакавшим. Каждому захотелось многое сказать. И они заговорили. Все сразу.
— Все сначала? Не-ет… Пора к берегу прибиваться…
— Подумаешь, военно-полевой суд — карать приехали…
— Видали мы твои дела! Господин полковник Мальцев!
— Катись с богом!
— Не-ет, дураки перевелись. Мальцев нынче тут, а завтра его нету. До лесу далеко, а до советской власти близко.
На улице было видно, как бандиты остановились около кузницы. Несколько человек, спешившись, вытолкали Лаврена Михайловича на дорогу, поставили перед Мальцевым.
— Выручать Лаврена! — и суходольцы всей толпой рванулись с места. Когда они уже подбегали к кузнице, увидели, как Мальцев махнул рукой, один из бандитов выстрелил, и Лаврен Михайлович упал на дорогу. Толпа ахнула, раздался пронзительный женский крик. Казаки плотным кольцом окружили убитого, начался невообразимый шум, вопли, ругань. Вадимку притиснули совсем близко к Мальцеву, сидевшему на коне. Хуторяне кричали:
— Что вы делаете?
— За что человека убили?
— Сволочи!
— Благодетелями называются!
— Казаки, да что ж это такое?
Полковник спокойно достал из кобуры револьвер. Крики оборвались.
— Молчать! — скомандовал он. — Так будет с каждым, кто помогает красным. Запомните, изменникам убирать хлеб мы не дадим… Да и убирать вам, кажется, нечего! Сам бог против красных! За мно-ой!
И отряд поскакал с хутора, снова оставляя за собой длинный хвост знойной пыли. Последним скакал Яков Чугреев.
Но все заглушили женские причитания.
— Да к кому ж мы теперь пойдём в нужде, в го-о-орюшке…
— Да на кого ж ты нас поки-и-инул…
— Хватит, бабы! Его ж домой надо! Казаки, взяли! — скомандовал кто-то.
Протиснувшись между женщинами, казаки подняли убитого и понесли по улице. За ними двинулась вся толпа. Плач, разносившийся по хутору, медленно двигался к куреню Лаврена Михайловича.
Вадимка был совершенно ошеломлён происходящим. Он хотел пойти вместе со всеми, но вдруг увидел Настю. Она стояла у плетня возле кузницы и словно окаменела. Вадимка бросился к ней.
— Пойдём домой!
Но она его не услышала, продолжала молча смотреть вслед уходящим.
— Ну, пойдём, что ли? — взял он её за руку.
Настя вздрогнула, посмотрела на него с удивлением, словно не узнала, потом вдруг опомнилась и беззвучно заплакала, уткнув лицо в Вадимкино плечо. Её било, как в лихорадке.
Парнишка растерялся.
— Настюшка, не надо… Понимаешь, не надо, — повторял он, сам еле сдерживая слезы. Ему хотелось погладить её по плечу, но он не решился. — За что убили человека? — дрогнувшим голосом сказал он. — Не надо плакать… За что убили?
Настя понемному стала утихать. Всхлипывая и утирая ладонями слезы, она подняла голову, отстранилась от Вадимки. Он еле расслышал:
— Они сказали, что дядя Лаврен починял косилки… значит… помогал изменникам.
— А ты как сюда попала?
Настя не ответила.
— Зачем прибегла сюда?
— В хуторе бандиты, бати нет, а ты в кузню пошёл… Мне стало страшно, и я побегла тебя искать… Только я к кузне, а тут верховые налетели… Ой, как страшно!.. А недавно… дедушку убили! — и Настя заплакала навзрыд.
Вадимке хотелось утешить девчонку, но как-то не получалось.
— Нужно проводить дядю Лаврена до куреня… Пойдём! — сказал он.
— Пойдём, — всхлипнула Настя.
Вадимка и Настя пошли вслед за хуторянами. Они и не заметили, что шли, крепко взявшись за руки.
Хоронить Лаврена Михайловича вышел весь хутор. Безутешно было горе семьи убитого. Для домочадцев в эти страшные часы все отступило назад, осталось одно неисчерпаемое горе. Сила этого горя воплотилась в потрясающих душу криках женщин осиротевшей семьи. К ним присоединился более многочисленный, разноголосый хор причитающих голосов, принадлежавших женщинам более отдалённого родства. Для них это было не только горе, но ещё и обряд, заведённый предками, и состязание плакальщиц: в трудном искусстве причитаний каждая старалась превзойти других.
Но у большинства хуторян, в особенности у самих казаков, это событие на Суходоле вызвало тяжёлые раздумья. Трудно было удивить фронтовиков смертью. Они видели много смертей. Но это было там, на войне.
А теперь все переменилось. Смерть в тот злосчастный день вовсе не была положена Лаврену Михайловичу. Это — чудовищная несправедливость. Наступает мирное время, которого все давно ждали. Теперь вступили в свои права совсем другие законы, и рушить их никому не дозволено. За беззаконие нужно отвечать. Убили человека, который делал людям только добро. Такого простить никак нельзя. Многие хуторцы сразу после похорон ушли в ревкомовский отряд.