– Ну и ч-о-о? – вопрошал Волосатик. – Наше дело – не рожать, всунул-вынул… и бежать!
Синий же продолжал петь. По песне выходило, что сынок подрос, а папаша явился тогда домой, чтобы за счет повзрослевшего сынка нахлебничать. Но сынок вытурил его за дверь со словами: наденьте, папа, скорее шляпу – и в дальний путь на долгие года…
Леша Белый, все так же прикрывая ладонью глаз, продолжал следить за
Зоей: что-то в нашем танце ему не нравилось.
Насупившись, спросил негромко:
– Вы что, провинились, что ли?.. Не смотрите друг на друга…
Зоя вздрогнула и сжала мои руки. Я посмотрел на Зою и увидел в ее глазах испуг. Но, может, этот испуг происходил вовсе не от крика.
Мне всегда казалось, что Лешу Белого она не боялась. А тут вся задрожала. Или предчувствовала перемену?
А Леша Белый, довольный эффектом, откинулся и громко объявил, будто со сцены артист:
– Завтра вас, цуцики, покупать приедут! И… в дальний путь!.. Поняли, нет? Ну скоро поймете!
Наутро, и правда, приехали “заказчики”.
Нас построили у вагона, всех, кроме теть-Дуни. Несколько бородатых неулыбчивых мужичков прошли вдоль ряда, подробно каждого из нас разглядывая. Ощупывали руки, ноги, едва не заглядывали в зубы, которые, из-за отсутствия витаминов, у многих совсем не росли.
Один бородач, с кнутовищем в руках, больно тыкал острым концом под ребра, покрякивал, повторял разочарованно: “Мощи… Какие из них работнички?.. На их откорм больше уйдет, чем они наработают!”
Штабисты стояли тут же с непроницаемыми лицами. Но было понятно, что они рассчитывали на другую реакцию. Один Волосатик пьяно улыбался, когда нас вслух охаяли, заявил вызывающе:
– А ты, дядь, не хошь – не бери… У нас покупателей и без тебя хоть отбавляй! Еще просить будешь!
Бородач замедлил шаг и, указывая кнутовищем на Волосатика, буркнул что-то, но мы все расслышали:
– Я и тебя бы не взял… Раз-зе ты мужик? Мужики настоящие на фронте…
А ты с детишками тут воюешь!
Волосатик вздрогнул как от удара, хотел что-то выкрикнуть, но Леша
Белый его придержал рукой:
– Товарищ капитан! Никшни! Нам тут не один день еще стоять…
– А ты сам-то с кем воюешь?! – с опозданием бросил в спину зло
Волосатик.
Но бородач не счел нужным отвечать. Еще раз прошелся вдоль нашего ряда и уехал. И остальные убрались, ничего не объясняя.
Впрочем, кое-кого из нас взяли на замету: меня, Шабана, кажется, еще двух мальков моложе. Они и на Зою кинули глаз: среди девочек она выделялась не только возрастом, но и своей статью. Но я уж знал наверняка, что Зою штабисты не отдадут ни за какие коврижки.
Ночью Костик, которого я уж и не ждал, принес письмо. Вдруг ткнулся холодным носом мне в ухо, когда я уже засыпал, и зашептал торопливо, я даже первых слов не успел запомнить.
– Ты чего? – ошалело вскинулся я. – Чего замолотил?
– Я же от Зои! От Зои!
– Ну от Зои, – смягчился я. – Она что, так и чешет со скоростью пулемета?
Костик, помолчав, поинтересовался сдержанно:
– Но я-то что… Должен, прям как она, говорить?
– Как она… Должен… – подтвердил я нахально.
Все это от неожиданности. Как не понять, что Костик на радостях, доставив мне весточку, торопился скорей ее выложить.
– Давай, давай! – подбодрил я.
Мне почему-то не приходило в голову, что он может послать меня подальше с моими претензиями и просто исчезнуть. Кого бы я тогда поучал? Но Костик, слава Богу, не был обидчив.
Он приблизился к моему уху еще ближе, так что стало горячо от его дыхания.
– Слушай, Антоша! – зашептал Костик, его губы щекотали мое ухо. – Ты очень хороший. Правда. Ты пожалел меня, а жалеть нас с Шурочкой не надо, это судьба. И Мешков, и Петька-придурок, и Леша-инвалид, и другие, которые нас унижают, они вовсе не люди, они зверье, нам их не перебороть. Я смирилась и терплю. Ради Шурочки, которую они не трогают, терплю. И буду терпеть, сколько хватит сил, а потом… Потом не знаю, что сделаю. А тебя за то, что ты нашел такие слова, я никогда не забуду. Я тебе тоже скажу свои слова. Ты сам поймешь, что они не для всех, а только для тебя. Ты только слушай, слушай! А еще вот что скажу. Когда в грязи вымажешься, кажется, что все такой тебя видят. А ты увидел меня совсем не такой… Спасибо тебе. Твоя.
– Твоя? Так и сказано? – переспросил я.
– Так написано, – поправил Костик. – Твоя.
У меня дыхание перехватило от одного этого слова. Да все слова хорошие, мне никто в жизни таких слов не говорил. И когда Костик спросил деловито: “Будешь отвечать?” – я даже растерялся. Сказал:
“Не знаю”.
– А когда узнаешь?
– Не знаю, – повторил я расстроенно.
Мне не хотелось сейчас делиться сомнениями с Костиком. Ведь это письмо не ему, а мне. Но, в общем-то, он тоже причастен к письму.
Его уши, его память, его голос… Какие бы самые-самые слова я мог узнать, если бы не Костик с его особым уменьем?
– А что она говорила про какие-то слова?
– Она же написала, – сказал Костик. – Ты их поймешь, когда она скажет.
– А вдруг не пойму?
– Поймешь, – повторил он. – Ты смекалистый.
– Да не в смекалке дело! – произнес я громче, чем нужно. – В душе…
Ты знаешь, Костик, что такое душа?
