“Свинарка и пастух”?.. Вот там перед самой войной у него коллекцию камней выставляли, а заодно и его для экзотики вместе с серьгой демонстрировали. Потом, как война началась, все павильоны позакрывали, ему же велели ехать домой. А коллекция… Теперь уж неизвестно, куда она подевалась…
– Жалко, – сказала Зоя. – Небось, дорогая?
– Да не в цене дело, барышня. Она красивая, – сказал гость. – Но, если честно, мне добра не жалко. Хоть камешки, правда, были покраше, чем в ином музее. Если, скажем, для пользы человеку попали, то ладно. Пусть владеет. А я еще лучше соберу. Вот тут неподалеку ходил, уголек нашел… Пришли геологи, подтвердили, шахту открыли в
Полуночном… И марганцевую руду нашел… Ее, значит, немцы сейчас разрабатывают.
– Военнопленные, что ли?
Гость опять вперился в заросли, что-то не давало ему спокойно сидеть. Повернулся к нам, переспросил:
– Что? Какие пленные? Немцы-то? Нет, свои… Которых с Волги привезли…
Как будущих врагов народа.
Мне показалось, что слово “будущих” он произнес чуть насмешничая.
Манера такая странная, губ не видно, а по глазам, светло-голубым, на выкате, сразу и не поймешь, шутит или нет.
– Это их, что ли, на “кукушке” возят? – поинтересовался я.
– И их. И других. Тут кругом лагеря…
– А беглецы есть? – спросила Зоя, чуть напрягаясь.
– Бегут… Как же! – отвечал гость и снова оглянулся на лес. – А за ними, вот как за вами, охотятся…
– И – стреляют? Ну за премию? За буханку?
Гость не ответил.
– Но они же не волки, чтобы растерзать? – продолжала настаивать Зоя.
– Как раз волки, – подтвердил гость. Но поправился: – Шакалы.
– А вам самому не страшно? Одному? – поинтересовался я. Спросил, чтобы смягчить разговор да и Зою охладить.
Гость кивнул в сторону крыльца, где стоял – мы только теперь заметили – карабин, прислоненный к стенке.
– Мой единственный дружок… Из надежных. Я с ним не расстаюсь.
Однажды рысь… Вот тут, за болотцем… Прям с ветки… на меня…
– Рысь? – недоверчиво спросила Зоя. – А мы ходим, не знаем.
– Да вы тут вообще, – усмехнулся гость, – как на курорте! – И опять стал глядеть на лес. Может, что-то чувствовал? Может, слышал этих самых шакалов?
Стало понятней, что он не просто предупреждал об опасности. Он знал: она недалеко. Поднялся, вытер лезвие о траву и спрятал нож, а остатки трапезы, даже мясо, оставил нам.
– Спасибо за угощение, – сказал озабоченно. – Как говорят у нас в деревне: и чай попил, и чаюху поел.
– Так что нам, бежать? – Я попытался заглянуть ему в лицо. – Сейчас? Да?
– А когда еще? – буркнул он и посмотрел на Зою. – Чем скорей, тем лучше.
– А завтра? – Зоя спросила так, будто от него что-то зависело.
– Решайте сами. – Он пожал плечами. – У нас, кержаков, лишнее слово – что патрон впустую истратить.
Начал собираться, но вспомнил: не все сказал.
– Если пойдете, по рельсам – ни-ни… Сбоку, по тропе, однако с оглядкой… А посередке, до Юргомыша, деревня будет, Зыряновка.
Спросите тетю Оню. Тетка моя. У нее на сеновале перекантуетесь, если что…
Он натянул потертый тулупчик, нахлобучил ушанку, повесил за спину сумку и сразу постарел: сторож с автобазы. Мы молча смотрели, как он собирается. Забрал карабин, а на бок повесил неведомо откуда взявшуюся кожаную планшетку с блестящими замками и пластиковым окошечком.
Мы вытаращились на эту диковинную планшетку в четыре глаза. Странно было увидеть ее у таежного охотника. Такие обычно носят летчики да особисты… А может, в планшетке у него лежит предписание НКВД о нашей поимке? А все эти сказки про камешки лишь для отвода глаз?!
Зоя придвинулась поближе и руку протянула, но тут же отдернула.
Вызывающе спросила:
– А вы можете мне ответить? Можете?
– Да.
– Отчего о нас печетесь? Может, вы задание получили?
Гость воспринял вопрос спокойно, ничем не выразил обиду. Присел на корточки, как тогда в избе, чтобы лучше нас видеть. Окинул Зою острым глазом, будто лезвием полоснул.
– Я про рысь-то упомянул, но не успел досказать… Она сзади подкараулила да на голову с дерева… Скальп на глаза содрала… А когда я рукой стал шарить, еще и в руку вцепилась… Хорошо, в левую…
Выстрелил вслепую, ранил… Вот до этого зимовья дополз, кровью истекал… Думал, конец… Скальп суровой ниткой сам себе пришивал…
Потом неделю провалялся без памяти, пока меня не нашли… Глотыч нашел! И на фронт не взяли: голова повреждена… – Он помолчал, глядя в землю. – А для чего, барышня, я это говорю? Чтобы вникла: бороться за жизнь надо до конца… Как я – один… Иль как вы – двое. Но бывает, без чужой помощи не выдюжишь…
Он поднялся, сделал шаг, другой, но опять вернулся. Наклонясь к Зое совсем близко, тихо произнес:
– Я должок отдаю. Понятно?
– Понятно, – сказала Зоя. – Я просто дура.
Он ушел, не оглядываясь. Карабин держал в руке наперевес.
Только слепой бы не заметил, что наш странный гость Васька-серьга обращался чаще не ко мне, а к Зое, своим феноменальным чутьем почуяв, что она среди нас двоих первая. Говоря привычным языком, она паровозик, а я лишь вагончик.
