– Иван Александрович, что заставляет вас каждый день приходить на свою работу, наполненную смертями, насилием, постоянным нарушением закона? Неужели вам не неприятно изо дня в день сталкиваться с проявлениями человеческих слабостей, страстей и всех смертных грехов?
– Конечно, мне неприятно. Я живой человек, с нормальными инстинктами. Мне физиологически неприятен вид крови, противны люди, которые могут совершить насилие, обидеть слабого, в угоду своим интересам лишить кого-то жизни. Но я вырос на советских фильмах, и моим самым любимым был фильм «Офицеры», в котором рефреном звучала замечательная фраза: «Есть такая профессия – Родину защищать». Я очень хотел быть военным, летчиком. Но в летное училище меня по состоянию здоровья не взяли, так что пришлось защищать Родину иначе.
– То есть на службу вы ходите из чувства долга?
– Напрасно иронизируете. Если бы все при принятии решений всегда руководствовались чувством долга, то мы бы жили совсем иначе.
– Жить, исходя из чувства долга, тяжело…
– Отнюдь… Не забывай долга, это единственная музыка. Жизни и страсти без долга нет. Это, кстати, Блок сказал.
– Начитанный страж правопорядка вызывает уважение. Но могу ответить вам другой цитатой. «Долг – начало рабства».
– Это точка зрения Гюго, которого, как видите, я тоже читал. Я ее не разделяю. Мне не приносит удовольствия видеть то, что я вижу, разговаривать с родственниками убитых и общаться с преступниками. Но кто-то должен это делать. Так почему не я? Я так вижу свой долг. И ничего плохого, смешного или стыдного в этом слове нет и быть не может. Настоящий мужчина должен жить, выполняя свой долг. Перед женой, перед матерью, перед детьми, перед Родиной, перед обществом. И пока это так, мир не утратит своих привычных очертаний. И это уже немало.
<p>Глава 6</p><p>Всеобщая мобилизация объявлена</p>42 дня до выборов
Понедельник, как известно, день тяжелый. Особенно если понедельник начинается в субботу.
По крайней мере для Анастасии Романовой нынешний понедельник начался именно субботним утром. В 8 часов ее разбудил Фомин, который напряженным голосом сообщил, что его хотели убить, и лишь по случайности (язык не поворачивался назвать ее счастливой) жертвой преступника стал ни в чем не повинный сосед.
От ужаса Настя осипла. Путаясь в штанинах джинсов, она допрыгала до ванной комнаты, где плеснула себе в лицо холодной водой, кое-как почистила зубы, заплела привычную косу и, не выпив кофе, примчалась в штаб, где уже сидел мрачный Котляревский.
Вместо простого «здравствуйте» у Насти получилось лишь какое-то неразборчивое шипение. Она, как выброшенная на берег рыба, открывала и закрывала рот, но слова не шли.
– Голос потеряла? – уточнил Котляревский, глядя на ее безуспешные попытки выдавить хоть слово. – Простыла или на нервной почве?
Настя сначала отрицательно покачала головой, потом покивала.
– Ага, понятно. Разберемся. Правда, сначала со всем остальным, потом с твоим голосом. Видишь, девонька, что тут у нас делается? Никак я не думал, что они на убийство пойдут. Ради чего? Ради каких-то дурацких выборов!
– Сергей Иваныч, Фомин снимется? Или будет продолжать? – Этот вопрос Настя размашисто написала на листе бумаги и подсунула под нос Котляревскому.
