Не глядя в глазок, она рванула дверь на себя и опешила. На пороге стоял Фомин. Сквозь удивление Настя отметила, что он плохо выглядит. Голубые глаза были подернуты мутной пленкой усталости. Резко прорезались носогубные складки, придавая лицу печальное выражение. Взлохмаченные волосы и чуть отросшая щетина отдавали неприсущей Егору неухоженностью. Вид в целом у него был не только уставший, но и встревоженный.
– Что-то случилось? – спросила Настя.
– Это я у тебя хочу спросить, что случилось! – рявкнул обычно невозмутимый Фомин. – У тебя почему телефон вне зоны?
– Я его забыла на зарядку поставить, а сама проспала.
– Проспала?! – Голос взлетел на целую октаву. – Ты, значит, спишь, а я тут с ума сходи, шлепнули тебя или просто украли?!
– Да что ты орешь-то, Егор, ты и звонил-то всего один раз! Я как раз сейчас собиралась тебе перезвонить.
– А тебе надо, чтобы я твой телефон обрывал, что ли? Не смог один раз дозвониться, да и поехал. В квартиру-то можно зайти, или ты не одна?
– Да кому тут быть-то? – искренне удивилась Настя. – Извини, проходи, конечно. Это я от удивления плохо соображаю. Кофе будешь?
– Буду. И пожрать бы что-нибудь, а то я пообедать сегодня, как водится, не успел.
– А я еще только завтракаю, – засмеялась Настя. – Вашему вниманию бутерброды с сервелатом. Могу еще яичницу сделать с ветчиной и помидорами. Будешь?
– Буду. Я все буду, – мрачно проговорил Фомин, снимая ботинки. Маленькую Настину прихожую его рослая фигура заполняла практически полностью, и было от этого Насте почему-то радостно.
Точно так же заполнив собой и кухню, Фомин сунул нос в оставленную Настей на столе кружку, смачно отхлебнул кофе и начал есть ее бутерброд. Пряча улыбку, она отвернулась и деловито начала мазать второй, одновременно взбивая яйца. Ничего на свете ей не хотелось в данный момент так сильно, как готовить Фомину еду.
За ее спиной брякнула кружка, поставленная на стеклянную столешницу. Скрипнул стул и совершенно неожиданно Егор обнял ее за плечи, сильно прижав к своему животу.
– Настя, – полувсхлипнул, полупростонал Фомин, – Настенька!
Отбросив моментально ставший ненужным нож, Настя, обмерев, повернулась к нему. За годы, проведенные без Егора (да разве она жила все эти годы?), она успела забыть, какие у него губы. Прохладные, как вода из родника. Умелые… Вкусные… Родные… Не отрываясь, она пила эту прохладу, купалась в ней, отбросив все глупые, ненужные, черные мысли. И не было сейчас на свете ничего важнее этих губ.
– Пойдем, – снова со стоном произнес Фомин. – Пойдем на кровать, а? Я не могу-у-у-у…
«Да уж, донести меня на руках у него не получится», – мелькнула непрошеная крамольная мысль и тут же была напрочь смыта очередным поцелуем. Не прекращая целоваться, они добрались до комнаты с незаправленной все еще кроватью. Настя и не заметила, когда Фомин успел раздеться. Ее собственная пижама с медведем, так раздражавшая Табачника, вместе с шерстяными носками оказалась заброшенной в угол, и Настя попыталась стыдливо завернуться в одеяло, полагая, что выставлять на обозрение ее телеса совсем не обязательно.
– Тебе холодно, что ли? – удивился Фомин, и одеяло полетело вслед за пижамой. – Так подожди, сейчас жарко станет. Ох, – он уставился на Настину обнаженную грудь и судорожно облизнул губы. – Я и забыл уже, какая ты красивая. Хорошо-о-о-о-о, – в очередной раз простонал он, ловя губами ее сосок, и одновременно руками разводя ее пышные бедра. – Я тебя так хочу, что звезды из глаз. Ты уж извини, но все по-быстрому будет. Долго мне не протянуть.
Задохнувшаяся, потерявшаяся в водовороте чувств Настя отзывчиво прильнула к нему. И как будто не было всех этих ненужных лет, пропастью лежавших между ними. Не было ноябрьского снега за окном. Не было окружающей подлости. Не было черных мыслей и нечеловеческой усталости. Только ровное, горячее, но не обжигающее пламя, гудящее сейчас в них обоих. Пламя, от которого их маленький воздушный шар поднимался все выше и выше в необъятную голубую даль, плещущуюся из Егоровых глаз. И стремительно падение с этой взятой, покоренной высоты было совместным, сладким и трепещущим. А последовавший за этим падением взрыв разметал все мысли и чувства. И было в этом взрыве столько счастья, что его можно было пить, захлебываясь и судорожно хватая губами воздух…
Когда все закончилось, Фомин молча откатился на край кровати. Потный русый чуб прилип к разгоряченному лбу. Настя похлопала рукой по кровати в поисках одеяла. Одеяла не было. Лежать обнаженной в бесстыжем дневном свете она стеснялась и предприняла небрежную попытку закрыться гривой волос. Проснувшись, она не успела заплести свою знаменитую косу, и теперь водопад волос, перекинутый со спины на грудь, надежно скрывал ее практически до коленок.
– Вот все-таки глупая ты женщина, Романова! – весело сказал Егор, конечно, заметивший ее манипуляции с волосами.
– Почему? – моментально ощетинилась Настя.
– Да потому что такой красоты стесняешься, прячешь ее! То под балахонами, то под волосами…
– Ты еще скажи, что восемьдесят процентов мужчин предпочитают полных женщин…
