— Во всяком случае, «Ямщик, не гони лошадей» петь не будем, уж точно! — сказала Рита. — Мы, Паш, устали и спать хотим.
— А что у тебя вправду случилось? — спросила Оля. — Неужели теперь только по шубам ездить? Вся нефть в копеечку встанет!
ГАЗ начало шатать с боку на бок, потом открылся провал с ржавой водой, и Завьялов объявил:
— Капкан!
Остановив машину, он вылез, ступил на лежневку, поискал взлядом лесину потоньше и подлинней, дотянулся до нее и стал переступать к яме с водой, чтобы, будто речник на мели, вымерить дно. Он потыкал лесиной в воде, молча вернулся в кабину, ни звука не проронив под взглядом девушек, и повел машину прямиком в воду.
— Ой! — не выдержала белобрысенькая Оля, когда в смотровое стекло попали глинистые брызги и обозначились сразу пятна-уродцы.
Павел выключил «дворники». Он иногда ускорял ход, но чаще еле-еле вел машину, сидел, вытянувшись в струну, и крутил баранку все неистовей, злей.
Девушки примолкли, держась за перекладину и друг за друга. Обе понимали: лежневая дорога, которая вела от вахтового поселка к нефтепромыслу, не выдерживала напора трясин и хлябей, не поддавалась уже починке, и не помогали теперь ни подсыпка песка, ни новые бревна-лесины, — все поплыло в тайге, все тронулось. Лето пришло в тайгу еще с холодными пока утрами, но уже стойкое и потому опасное для работы и движения.
Вахтам предстояло теперь пересаживаться на вездеход, чтобы еще какое-то время ездить на ДНС. А в самый пик жары, при глубокой и полной распутице, оставался еще вертолет. Ну, а без него только пешком, «на своих двоих»…
— Паш, а кто на вездеходе будет? — улучив минутку, тихо спросила Оля.
Завьялов тяжело вздохнул. Не ответил. Проехали метров сто на средней, умеренной скорости, когда он вдруг признался:
— Вообще-то в армии я имел дело… Водил одно время роторный снегоочиститель. Недолго, правда.
Оля хотела что-то уточнить, но подруга коснулась ее локтем, шепнув:
— Не приставай, не мешай ему.
И тут ГАЗ сильно толкнуло и еще добавочно ударило в колесо. Сразу смолк мотор.
— Что теперь делать? — спросила Оля.
— А что делать? Чиниться! Или у нас монтировки нету?
Завьялов снова вылез из кабины и, согнувшись, пропал под колесом.
Сказать, что Михаилу Бочинину боль разрывала грудь, значит ничего не сказать. Он боялся не только шевельнуться, но и вдохнуть. Под сердцем таился огромный сгусток боли — колючей, саднящей, ноющей, режущей, той страшной боли, которая выбивает из человека все, буквально все: силы, разум… Восемь лет топал он по этим болотам, каждую кочку знал, все исходил вдоль и поперек и вот бездарный случай!
Что бы ему сказал Охотурьев-старик, будь он еще жив? Старик таежник сказал бы: «Нарушил, Мишка, заповедь нашу таежную — засуетился, поторопился, теперь терпи! Вон, глянь, векша по сосне скачет, а и то думает, как ловчей с лапы на лапу встать, а ты? Оступился! А куда твои глаза смотрели? Сколько было говорено: тайга суетных не любит. Ты стань, оглядись, подумай сперва… Я тебя как учил в тайге-то обвыкаться? Обвыкаться начинай с водораздела — раз! Опять же по нашей Северной звезде или по Большой Медведице… А то вон ваши сейсмики оставили свои прострелы-профиля!»
Учил его Иннокентий Стратонович уму-разуму, да, видно, зря. Поумней бы ему ученика, поумней бы! Дорогой мой старик, через неделю год будет, как тебя не стало на этой земле, как же я к твоей могиле приду?
Родька Савельев, который еще до того, как окончить институт, мерил с Бочининым тайгу, вышагивая от скважины к скважине, уложил его на сухие бревна, наломал веток под голову и побежал назад на буровую, сказав: «Я водовозку подгоню!» Бочинин попросил накрыть голову свитером от комарья и старался подавить в себе боль, желание пить, неотвратимо нараставшее в нем, как и тревогу за людей, оставшихся в тайге, уже опасной, таящей для любого беду, за жену Лиду, которая вот-вот будет рожать, и еще удивляло его это желание притулиться к сильному, к старшему, ко второму отцу своему — к ушедшему Охотурьеву.
«Дед! А как мне не торопиться?! Лидушка сегодня, но всему, родит…» В горьких своих думах Бочинин взывал к Деду — это с ним случилось впервые. Он Деда всегда выше всех ставил, может быть, даже выше Ковбыша, но такой острой, внезапной тяги к нему не чувствовал никогда.
Дед жил в заброшенной деревне, на нем и еще на двоих-троих держалась маленькая нерентабельная звероферма. «Хотя, как сказать? — качал седой бородой Охотурьев. — Мех-то при переходе в валюту — он выгодный, Миша. Ну, само собой, при ферме-то лежебокой не будешь…»
У себя на подворье Иннокентий Стратонович угощал его в первую их встречу холодной, из погреба, голубикой, а сам ни минуты без работы не был: разогрел огнем паяльной лампы воду в ведре, чтобы внука купать; разделал косача, починил фару соседского мотоцикла, залатал сеть, сделал хворавшей супруге укол из комбинированных лекарств, почистил ружье.
И все время возле Деда играли собаки — Серый, Индус, Рекс, Нигус.
