Солнце позолотило ветхий, качающийся от ветра плетень у избы Нужаевых, пересчитало черные горшки и красные кринки, опрокинутые на колья, и долго, пока не село, играло с ними. Потом вдоль Полевого конца пробежал игрун-ветерок, бросая вверх целые пригоршни густой, горячей, мягкой пыли, закручивая ее в маленькие вихри. Под окнами Валдаевых подхватил обрывок какой-то бумаги и влетел с ним на лужайку в проулке у Нужаевых, на которой белыми полосами по зелени были разостланы холсты. Ветер отвернул одну холстину, точно осматривал ее с другой стороны, и начал кататься по ней, оставляя тут и там следы-морщины. Потом пригнал откуда-то шальное облачко пыли и потряс его над холстами. Дремотно-печально зароптали вокруг старики-лопухи.
Из нужаевской половины торопливо выскочила Василиса, плюхнулась осадистым, ходившим, словно сито, задом на лужайку и начала собирать холсты, будто поклоны кому отдавала. И только успела отнести их домой, на село, громыхая, опустились до времени настоящие сумерки, а в черные избы вошла ночь. Ослепительно трепыхнулась молния, и почти одновременно раздался стук.
— Люди добрые, — послышался с улицы скрипучий, как ржавое железо, голос, — пустите ночевать.
Припустился проливной дождь.
— Заходи, — борясь со страхом, ответила Василиса.
Вошла согбенная нищенка-старушка с мешком, набитым, видимо, кусками милостыни.
Новая вспышка молнии была так ярка, что показалось, где-то рядом вспыхнул гигантский фонарь. Все кругом потряс гром, да такой сильный! — будто рухнула земля в преисподнюю.
— Свят, свят, свят! — как слабое эхо, повторила старушка, крестясь на образа. — Многие лета в-ам здравствовать!
— Проходи в избу, — сказала Василиса. — Никого дома нету — на жнитво ушли. Скоро, видать, будут. Семья у нас немалая, но положим тебя где-нибудь. Негоже без приюта в такое ненастье.
— Спасибо, милая. Куда бы мне лошадку свою поставить?
— Разве на лошади?
Странница подняла свою палку.
— Да вот она.
— Возле печки положь, на приступку. — Василиса засмеялась.
— Меньшие-то ваши где?
— Да вон под дерюгой на печке. Грозы боятся. Вай, никак не вспомню, где я твой голос слыхала?
— Подумай, милая, может, вспомнишь.
Гром уже не гремел, а глухо роптал вдали. Странница похрустела пальцами рук, и Василиса вспомнила:
— Великим постом тебя видела… С двойняшками ты была. И барышня с тобой. Одеты вы были, как барыни.
Странница неопределенно покачала головой:
— Не спишь, милая, а бредишь…
— А Витюшка с Венюшкой теперь гугукают, смеются…
— И во сне мне не пришлось барыней бывать. Что под окном выпрошу, под другим, в рот кладя, выкрошу. Кусками живу, подаянием. Ты укажи, милая, где косточки до утра сложить.
— На печке, знамо дело, тебе бы послаже было, да завтра пораньше поднимемся топить — дым в нос ударит. Ложись в сенях.
— Как тебя зовут-величают, не упомнила… Василиса? Ласковая ты. Дай тебе бог такого мужа, чтоб не пил, не курил… Три, говоришь, у вас малыша?
— Тот-то оно. Сноха с тела спала. Трех малюток прокормить — не легкая забота. Танюшку отняли, а близнецы сосут. Боимся… Ну, как помрут, кто платить за них будет.
Вскоре старушка заснула и не слышала, как вернулись со жнитва остальные Нужаевы. Поутру проснулась от квохтанья курицы — та словно жаловалась на свою судьбу.
Вышел в сени Платон.
— Петровна, ты?
— Издалека пришла близнецов проверить. Как они?
— Растут. Не хворают. Господь миловал.
— Ухожены?
— Пуще глаз бережем.
— Благодарим. — Старушка протянула Платону красненькую.
— А где ж мать-то ихняя живет?
— И не надо тебе об этом знать.
— Я к тому, что в случае чего весточку послать куда…
— В полгода раз до самой смерти буду сама наведываться.
Если взглянуть с Белой горы, внизу, как огромные овальные зеркала, поблескивают три озера — Сонливое, Подбродное и Борониха. Места вокруг озер топкие, только в сухую погоду проступают тропинки. Сумеешь пройти по ним, попадешь на Русскую дачу — в тенистую дубовую рощу и душистый сосновый бор. В лесах этих много полянок, пригодных для покоса.
Ни свет ни заря раскинули здесь косари свой стан. Подняли к небу свои отполированные оглобли порожние рыдваны, как бы отдыхая от тяжкого пути. Лошади хрупают только что накошенную траву. Из-за деревьев раздаются голоса мужиков, позвякивают бруски о косы. У крайнего рыдвана сидит мальчишка лет восьми и самозабвенно мастерит ножом липовую дудку. Не заметил он, как из дубняка появился Исай Лемдяйкин — подошел вплотную, цепким взглядом обшарил все вокруг и лишь после этого попросил:
— Эй, парень, дай попить.
Мальчик молча указал ему на лагун под телегой.
Исай вяло тянул теплую воду, пропахшую гнилым деревом, а напившись, присел на минутку у рыдвана, словно отдыхая, затем зашагал обратно в дубняк. Мальчик снова принялся за свою дудку. Вдруг за его спиной зашуршало. Он оглянулся — вай! — вытаращил глаза от испуга: из-под рыдвана, будто живое, выползало новое торпище[11]. Извиваясь огромной змеей, оно потянулось в сторону рощицы.
Позабыв о дудочке, мальчик стремглав метнулся на соседнюю полянку, где уже лежали зеленые прошвы покосов, искрящиеся спелой земляникой и клубникой.