Гаврилка нехотя надел рваный обносок пиджака, из года в год переходивший от старшего брата к следующему, младшему, натянул замасленный картуз с козырьком, треснувшим посредине и напоминавшим клюв большой толстоносой птицы, принял у матери суму и босиком потопал к Нужаевым.
— Эй, Купря, айда в Зарецкое!
Гаврюшка с Купряшкой — сверстники, обоим по десять лет. И ростом одинаковы. А друзья такие — кажется, водой не разольешь. Но вот поди ж, едва подошли к околице Зарецкого, вдруг заспорили:
— Чур! — вскрикнул Гаврилка. — Я по солнечной стороне пойду.
— А это видел? — Купря обозлился и поднес к его носу кукиш. — Хитрый какой! По солнечному порядку одни богачи живут, у них куски калачные… Ты наберешь, а я нет…
— А ты получше проси, может, и ты наберешь.
И так поспорили, что чуть не разодрались. Но потом кинули жребий — кому по какому порядку идти, и Гаврюшке досталась солнечная сторона.
Они еще не дошли до околицы, когда у Купряшки заболел живот. И так мальчишку скрючило, что ни дохнуть, ни охнуть. Упал Купря на покрытый толстым слоем пыли гусятник у большой дороги и застонал.
— Один иди… — простонал он Гаврюшке. — Обе стороны твои.
Хотел было Гаврюшка взвалить друга на спину, но тот заорал благим матом:
— Ой-ой-ой! Мочи нет! Как шилом изнутри колют… Один ступай. А я… я тут полежу, может, помру… Уж я лучше помру, а ты ступай… Обе стороны твои.
И Купряшку одного оставить жалко, и не идти по куски нельзя — мать вечером вздует, если домой пустую суму принесешь. И побрел Гаврюшка по улице.
Купряшка катался от боли по истоптанной скотом сухой земле. А солнце, костром пылающее в небе, будто повисло на одном месте и палит, палит… И спрятаться от него негде — рядом ни деревца, ни кусточка. Лес близко, вот он, рукой подать, а дойти до него сил нет…
Во рту пересохло. Поднимая голову, Купряшка видел серебряный ковш Светлого озера. Выпил бы половину его, но и туда ни доползти, ни добрести. Живот буравила неотступная, лихая боль. По большаку проезжало много людей, но все чужие, незнакомые, и никто не спросил Купряшку — кто он и зачем здесь улегся. Казалось, проезжие вообще не замечают его.
Но если даже боль уляжется к вечеру, с чем он вернется домой? С пустой сумой… А двухгодовалая сестренка Куля обязательно протянет ручонки, жалобно попросит:
— Мняки дя-ааа-ай!
Куски же сегодня все достанутся Гаврюшке. Рот у него теперь, наверно, шире сковородки. Радуется, поди… Купряшку взяло такое зло, что даже живот прошел. Поднялся он с раскаленной земли и сел, не смея верить неожиданному облегчению.
Огромное, багровое в пыльном мареве заходило солнце. Купряшка хотел было бежать к озеру, но тут заметил на дороге Гаврюшку. Шел он, слегка пригибаясь под тяжестью ноши, — видно, сума его была полна. Подойдя к Купре, Гаврюшка обрадованно спросил:
— Не помер?
— Меньше болит…
Гаврюшка бросил к ногам Купряшки суму:
— Коли так, тебе куски делить. Уморился я.
— Как делить?
— Напополам.
— А ты не шуткуешь?
— У тебя, верно, с голоду живот болит. Тебе тоже есть надо. Вдруг помрешь… Скучно будет одному по куски ходить… Ты ведь тоже, помнишь, меня выручил… зимой… Я тогда у Латкаевых на воротах языком железяку лизнул, а язык-то от морозу прилип… Ух, и больно было!..
Дед Бухум и внук Вавилы Мазылева — Герка с утра пораньше шагали на перевоз. На спине у мальчишки большой кошель из лыка, в который бабы сложили хлеб и прочий харч для его дедушки, Вавилы Мазылева, и его работника. Дед Бухум шел, тяжело дыша, еле переставляя ноги, зато Герка семенил бодро. Где-то невдалеке закуковала кукушка, но захрипела, поперхнулась.
— Филипп Михалыч, — спросил Герка, — чего это она плачет, будто всхлипнула.
— В народе про это говорят: кукушка пшеничным зерном подавилась. Надо понимать — яровые поспевают. А по мне, «что год, то хуже», говорит кукушка.
Под ногами захрумкал песок.
Вышли на берег. Мальчишка, приставив к губам ладошки, прокричал:
— Де-да-ааа! — И эхо раскатисто повторило: — Не да-а-а-ам!
Из землянки вышел перевозчик, взглянул из-под руки на противоположный берег и обрадованно закивал: сейчас, мол.
Вавила Мазылев давно ждал Бухума: и соскучился, и дело есть. Проворно впрыгнул в лодку и уверенно повел ее через реку. Не доплывая до берега, поднял весла, и посудина с силой врезалась в пологий песчаный плес.
Старики обнялись, и Вавила потянул было Бухума к лодке, но тот уселся прямо на сырой песок.
— Погоди, друг.
И начал неторопливо набивать самосадом свою прокуренную трубку.
— Чай, переедем и закурим.
— Не могу так сразу — притомился. А на ту сторону успеем. Песок, поди, и там не слаще. Все равно не сахарный.
Огонь был высечен, и трубка закурилась. Поднимаясь на ноги, дед Бухум почувствовал, как с натуги хрустнуло у него в спине. И вздохнул:
— Последний раз дошел до тебя, Вавила. Хватит, видно, походил…
— Плетешь не знамо что! Сам ведь знаешь — в ненадежном тальнике всегда вода.
— Вот если бы вино…
— Найдется.
— Ладно, вези. Жеребец речной, гляжу, у тебя ладен.