За столом в избе — человек. Что-то пишет при неярком свете керосиновой лампы.
Путник улыбнулся, узнав его: та же бородка, высокий лоб с небольшими залысинами, тот же характерный поворот головы, когда взглядывает в книгу.
Тук-тук-тук.
Но человек за столом не услышал стука.
Путник постучал снова и прокричал:
— Владимир Ильич!
— Кто там?
— Это я, Гурьян Валдаев!
— Сейчас открою.
Во дворе залаяла собака.
— Женька, замолчи: свой человек пришел, — послышался голос Ульянова. — Нет, вы подумайте только, — говорил он, отворяя калитку. — Какой сюрприз. Обрадовал меня, земляк. Ну, здравствуй, дорогой.
В темных сенях Владимир Ильич взял гостя за руку, чтобы тот не споткнулся. И когда вошли в комнату, спросил:
— Рассказывай, какими судьбами очутился здесь? Из Красноярска?
— Нет, из Улалы. Меня туда за попытку к бегству переслали. Уже после нашей встречи в городской библиотеке.
— Распаковывайся, проходи к столу и садись.
Гурьян не посмотрел под ноги и чуть не упал — запутался в пестрых дорожках, которыми был устлан пол. Сел и окинул взглядом комнату, чисто побеленную, с зелеными ветвями пихтача на стенах.
— Куда же ты свои стопы направил?
— Улялякнул. В бега ударился. Посоветоваться пришел. Одобришь затею — дальше пойду, отговоришь — вернусь.
— Ну, ну, батенька, — засмеялся Ульянов. — Кто же из побега по своей воле возвращается! Выдержишь ли только?
— Стены у меня покамест не трухлявые. — Гурьян повел саженными плечами. — Выдюжу.
— Чем же мне попотчевать тебя? — Владимир Ильич виновато развел руками. — Не ел ведь нынче — знаю… Вся еда у меня — печеная картошка, да и та холодная…
— Такая с хлебом-солью больно хороша.
— Вот как легко тебе угодить. Осталось чайку согреть.
Запах холодной картошки напомнил Гурьяну Алово, по которому изрядно истосковался. Дома по вечерам нередко пекли такую же картошку в подтопке. Алово… За тысячи верст отсюда родное село. Нелегким будет путь к нему через Сибирь.
Почему-то вспомнился Петербург: Васильевский остров, прокопченные фабричные корпуса, Варфоломей Будилов, который остался в Красноярске… Вспомнилось, как однажды, когда Варфоломей знакомил его с Петербургом, шли они вдоль реки, и он, Гурьян, увидел большой пароход.
— Это не пароход, а крейсер. Военный корабль, — объяснил Варфоломей.
Три трубы у корабля. Изо всех трех труб валил дым. И он, Гурьян, удивился тогда: сколько нужно дров, чтобы двигалась такая махина!.. Но куда плывет корабль? Ведь впереди — мост, по которому проложены рельсы конки. Что это?.. Мост вдруг словно разломился надвое, обе половины его начали дыбиться — выше, выше — и пропустили крейсер, как двустворчатые ворота пропускают телегу. Ну и ну!
Кажется, давно все это было… Он уже не похож на того прежнего парня, который приехал когда-то в столицу с одной единственной целью — подзаработать. Много воды утекло с тех пор, много дум передумано…
Гость отодвинул тарелку с картошкой и спросил:
— Так как же посоветуешь?
— Начало у тебя неглупое — вырваться кружным путем, где тебя меньше всего искать будут. Нравится мне твой замысел. Давай подумаем над картой, где тебе легче идти.
Потом заговорили о знакомых Приволжских местах. Гурьяну снова вспомнилась мать… И Аксинья. Скоро ли увидит ее? Как медленно тянется время! Дни похожи на бескрайнюю оснеженную тундру, над которой лишь ветер плачет в ночи.
Опечалился и хозяин, — должно быть, тоже вспомнил родных и знакомых. И чтобы развеселить его, Гурьян сказал:
— У меня с собой письмо из деревни. Как только тоска находит, я его перечитываю. Смешно написано. Перевести по-русски?
Владимир Ильич молча кивнул. Гурьян снял с вешалки черный бобриковый пиджак, в зеленом кармашке на подкладке которого лежало письмо. Развернул потрепанный листок.