— А это Андрей-сидень. — Матрена кивнула на сероглазого мальчугана, уминавшего зеленый лук с хлебом. — В мае родился, назола — весь век маяться будет. На вид вроде здоровый, а ноги, что мочалка, никак в силу не войдут. И на коноплю прошлым летом сажала, и к ворожеям таскали — толку нет.
— А где ты меня поместишь, тетка Матрена?
— Да вот занавеску вздернем тут. — Хозяйка показала на место между печью и стеной. — Туточки постелю поставим, и похлебать позовем ко второму заходу. Все сразу за столом не умещаемся…
— Ну что ж, будем считать, что поладили. Поселюсь у вас тут на время. Да согласен ли будет хозяин?
— И-и-и… — протянула Матрена. — Его и дома-то никогда не бывает. Ночь переспит — и с глаз долой. А ваша плата нам в большую помощь. Да коли я согласна, он перечить не станет, сговорчивый мужик.
Исстари високосные годы считались в народе недобрыми, приносящими мор на мужиков и баб, падеж скота и птицы, а также прочие тягости. Наступивший високосный год оказался таким же. Едва успел начаться, как разнеслась весть: война с японцем. Только и разговоров в Алове, что о войне и о японцах.
Молодых мужиков забривали в солдаты. У Бармаловых одного за другим забрали шестерых сыновей.
Призывная комиссия работала с утра до самой поздней ночи.
Хромой Зотей вышел после врачебного осмотра сияющим.
— А мне сказали: негодяй…
— Негоден, поди?
— Може, по-русски и так.
Сына своего Исая Трофим Лемдяйкин сам привел к врачам:
— Глухой, немой отроду…
— А кто тебя просил зайти сюда?
— На случай, ежели сказать что-нибудь за него придется.
— Сам ответит.
— Я ж вам, точеным го… высокоблагородиям, сказал: глухой, немой он…
— Именно — теперь не твой. Пшел вон!
Долго вертели врачи Исая. В уши кричали — не шелохнулся. Сзади стучали — не оглянулся. Больно щипали — только морщился, но не издал ни звука. Стали решать, что делать, и согласились уволить по чистой. Наконец один из врачей махнул на дверь рукой: ступай, мол, домой. Отлегло у Исая от сердца. «Выкрутился!» Чуть не танцуя, заспешил к двери. Вдруг главный врач крикнул вдогонку:
— Лемдяйкин!
Исай вздрогнул и оглянулся. Все расхохотались.
— Ложку бери, притвора! Годен к строевой! Да, годен! Отца позови, мы с ним поговорим.
Понурясь, вышел Исай в коридор. Сказал отцу, что требуют зайти для разговора. Но тот и без его слов все понял и заторопился:
— Некогда, сынок, а то поговорил бы. На лошадь надобно взглянуть…
Гуляли в Алове лобовые, собирая по домам деньги на пропой. Пили и горланили под тальянку:
А по большаку чуть ли не каждый день ехали подводы с новобранцами, и с напускной лихостью, скрывая лютую тоску, орали песни:
После изгнания из кружка Роман Валдаев начал попивать, на жену махнул рукой и зачастил к Ульяне Барякиной. Не стыдясь и не таясь. Баба потеряла покой. И Романа привечала, и мужа побаивалась: а ну как вернется? Война, могут ранить и отпустить до срока. Ходила гадать на «ноготках» к Марфе Нужаевой. Дала ей старуха камешек.
— Наговори над ним, чего желаешь.
Солдатка взяла, как святыню, камешек в горячую ладонь, зашептала о самом заветном — дышала порывисто, будто ветер на улице. Дрожали и позвякивали на лебединой шее синие снизки бус. Потом Марфа отобрала камешек и вместе с другими разложила на столе.
— В дороге муженек твой. Ранен, знать. В остатке двенадцать «ноготков»: не врут. Снова раскинуть?
— Да, бабуль, раскинь.
Как ни раскидывала Марфа камешки, выходило одно и то же: муж живой и должен вернуться. Пала духом солдатка и в тот же вечер пожаловалась Роману:
— Вернется Елисей — меня живую схоронит.
— Боишься?
— Сам подумай: под сердцем не от него ношу.
— Война, слышь, затеяна немалая. Многие полягут.
— Да вовсе не желаю я зла Елеське, только бы голову с меня не снял, когда приедет… Уж я-то его медвежий карахтер знаю!
Накануне троицы из Петербурга неожиданно приехал сын отца Ивана — Александр. По-мальчишески резвый, порывистый, хотя и успевший приобрести плешину на темени, которую обрамляли негустые волосы, будто кусты, чернеющие зимой вокруг сугроба, он закончил университет и теперь подыскивал место адвоката. Отец Иван был рад: сын вышел-таки в люди. Говорил с Александром как с равным. И хотя во многом не понимал сына, смущался его резкими и дерзкими суждениями, был снисходителен, думал: молодо-зелено, жизнь обломает…
Двенадцатилетний Анатолий был о брате другого мнения — безотрывно глядел ему в рот и удивлялся, что тот знает так много звучных и красивных слов, которые как бы сами собой складываются в мудрые фразы. Анатолий с первого дня прилип к старшему брату как банный лист — куда Александр, туда и он.
— Может, с сестренкой, с Женькой поиграешь, а я пока пойду погуляю? — сказал ему вечером Александр.
— Не хочу с Женькой…
Перед лавкой Пелевина, в пыли, лупцуя друг друга, сопя и хрипя, сплелись в клубок шестеро мальчишек.