Валенки для бабушки полностью

Об открывшихся после этого паранормальных способностях мальчик говорил так: «У меня в голове как кино – промелькнёт, а потом как будто плёнка обрывается, и лоб болит». Кроме ясновидения появился и целительский дар. «Боженька открыл в тебе новые способности. Ты даже кровь мгновенно останавливать можешь. Помнишь, как у дружка Витьки из носа хлестало? А ты, как заправский доктор, решил вопрос. Обычный человек так не умеет», – говорит ему доктор Шалва Герасимович, отбывающий лагерный срок по 58-й статье, «враг народа».

Тема целительства, помощи людям проходит через весь роман. Одни только необычные случаи исцеления, ясновидения способны надолго удержать внимание читателя.

Но есть и другие, не менее интересные сюжетные линии. Гражданская война. Белогвардейский офицер оставляет у приютившей его казацкой семьи крохотную дочку. И долгие годы ищет её, а находит… в Сибири, в семье охранника лагеря. Кем ему приходится Стрельцов, Доня узнает слишком поздно.

А почему же роман «истерический»? Так автор характеризует эпоху, в которой жил: и сталинские годы, и в особенности 1990-е, недаром прозванные лихими, которые, как ему кажется, ещё не совсем канули в прошлое.

Особо хочется сказать о языке книги – сочном, образном. Каждый персонаж говорит в привычном ему стиле, в тексте оставлены все особенности их говора. Да и сам Доня, выросший «под забором зоны», мог при случае заговорить на лагерном жаргоне. «По фене ботать – не работать… Где так наловчился, журналист?» – спрашивает его комитетчик-чекист.

Финал книги немного грустный, но… оптимистичный. Выполнено обещание, данное когда-то бабушке: подарить ей шикарные фетровые валенки, о которых она мечтала: «Белоснежные мраморные валеночки установлены на плите, изображающей припечек из кирпичей. Надпись гласит: «Бабушке-сибирячке от внука».

Думается, эта необычная, но, несмотря ни на что, добрая книга будет интересна для любой аудитории.

Я родился под забором. Зоны. Роды принимал заключённый, который тянул срок по «делу врачей». Он будет меня выхаживать после первой ходки на тот свет. А так как «у каждой эпохи свои переполохи», через много-много лет произойдёт невероятная встреча, которая перевернёт всю мою жизнь. А точнее, жизнь героя романа, но так как он на 85–90 процентов основан на реальных событиях, его можно назвать почти автобиографическим.

Тень от забора зоны была у меня вместо часов. Солнышко всходило, острые пики тени по стене сползали вниз, и, когда они достигали краешка коврика, было ясно: пора вставать. Но однажды, проснувшись, не обнаружил на стене нашей хаты привычных солнечно-гулаговских часов.

– Проспал, на урок опоздаю, – с горечью пробурчал я и напустился на маму: – Что, разбудить не могли?

Она молча подтолкнула меня к окну. В его проёме во всю свою небесную мощь без всяких препятствий светило солнышко. Деревянная граница между «нами» и «ними» была разобрана.

Было даже немного жаль, ведь зона, как ни крути, давала работу вольнонаёмным, жизнь била ключом, зэки-артисты устраивали представления. Уже тогда, непосредственно участвуя в цирковом номере с поднятием табуретки зубами, на которую усаживали меня, я твёрдо решил: буду артистом цирка.

Когда колонна выходила из ворот, мы, пацанята, кидали заключённым чай, а они в ответ – то ножичек с наборной ручкой, то необычную свистульку. У меня, например, до сих пор сохранился «складешок» из зоны, на нём только боковая плексигласовая накладка слегка откололась.

А вот «эра светлых годов» не откололась, а полностью исчезла. Хранится лишь в ячейках памяти тех, кто жил тогда по обе стороны советской зоны. Потому и решил кое-что извлечь из слежавшихся пластов прошлого, чтобы отдать дань памяти тем, кто незаслуженно был упрятан в лагеря Горной Шории и сложил головы в сибирской земле.

А самое жестокое заключалось в том, что сидели так называемые враги народа вместе с предателями, убийцами, полицаями, проворовавшимися партийными «шишками». В отличие от Солженицына, Варламова, Дьякова, у меня жизнь показана по обе стороны зоны. Она начиналась в бараках и на нарах, а продолжалась в том же ритме на воле, в солдатских казармах и хатах. Для небольшого посёлка сидельцы не были «зэками» – страшными, опасными. Их воспринимали спокойно, как своих, только огороженных деревянной зоной-гильотиной, которая на ночь отрубала их от нас.