Я тоже была на грани слез. Бетани схватила меня за руку и потащила из кухни туда, куда ушла Шарлин.
– Иди сюда, милая. – Она всегда называла меня ласкательными словами, такими как
– Куда мы идем?
– Не знаю. На улицу. – Она провела меня по коридору к лестнице у переднего входа, села и похлопала по ступеньке рядом с собой.
– Дыши, Ви, – сказала она, когда я едва ли не рухнула около нее. – Выглядишь так, словно вот-вот взорвешься. Он просто глупец. Тупой Дон. И тупая Шарлин. Глупенькая Шарлин с крошечной головкой.
Я рассмеялась, когда она сказала это. Рассмеялась вопреки самой себе. Мне было приятно, даже если это было нехорошо, объединиться против кого-то другого, когда я чувствовала себя ужасно.
– Глупенькая Шарлин с крошечной головкой, – пробормотала я, утешая себя.
– Скорей! Скорей! Машиной ее сбей! – внезапно прокричала Бетани, размахивая руками, как будто руководила хором. Она много выпила и была пьяна. Я разразилась хихиканьем – какой классный стишок. В тот момент для меня он был самой забавной вещью в мире.
– Брось в костер, и пусть горит!
– Плачет, хнычет и кричит! – крикнула я в ответ, и глаза Бетани расширились от удивления и восхищения – какая чудесная рифма. От смеха она согнулась пополам.
– Да! Да!
Получилось так хорошо, что я решила продолжить:
– По тупой башке ударь!
Сдохни, сука, сдохни, тварь!
Стишок был злой, и я сама была готова рвать и метать, но в глубине души я понимала, что злюсь не на Шарлин. Мне было больно оттого, что меня бросил Дон, и я ревновала его к Шарлин, и еще меня смущала Бетани. Но я была глупой девчонкой и не могла в то время во всем этом разобраться. Я зациклилась на Шарлин, завязла в ней, как колесо в глубокой колее на грунтовой дороге, и только жала и жала на педаль – до упора.
Позже я узнала, что проблемы Шарлин не исчерпывались кучкой идиотов-тинейджеров, травивших ее в школе, – у нее был жестокий отец-алкоголик, который дрался с ней по малейшему поводу, и очень больная мать, которая никогда не заступалась за дочь. Потом я пожалела, что не знала об этом раньше, как будто относилась бы к ней лучше, если бы только была в курсе ее домашних трудностей. Как будто для того, чтобы не сочинять такие мерзкие стишки про убийство одноклассницы, требуется особая причина.
Бетани, хохоча и держась за живот, завизжала:
– Меня сейчас вырвет! – Она вскочила и метнулась к ванной, споткнулась и снова вскрикнула, столкнувшись с Шарлин, которая только что вышла. Бетани замерла на секунду, потом бросилась в ванную. Шарлин долго стояла молча. Лицо у нее было застывшее и белое как мел. Уже потом, оглядываясь назад, я поняла, что убила ее.
– Лучше умереть, – сказала она ровным голосом. Я не была уверена, обращается она ко мне или нет. – Может быть. – Она повернулась и вышла через переднюю дверь.
Как сообщили на следующий день в новостях, Шарлин ненадолго зашла к себе домой, а потом поехала к железнодорожному мосту. Она оставила машину внизу, поднялась наверх и спрыгнула. Случайный прохожий видел это, но не смог ее остановить. Или даже не пытался.
Следующие шесть лет она прожила с параличом нижних конечностей и скончалась из-за осложнений – я даже не знаю, каких именно, – 3 августа. Ей было двадцать четыре. Моя мама позвонила мне тем утром и притворилась, что звонит по другому поводу, но в паузе в разговоре заметила:
– Ох, у меня печальные новости. Ты помнишь ту маленькую девочку, которая некоторое время училась в твоем классе в старшей школе? Ту, которая спрыгнула с железнодорожного моста Черри-Хилл? Шарлин?
И я на мгновение сделала вид, что не знаю, о ком речь, а потом все-таки сказала, что, может быть, и помню.
– Она умерла сегодня утром, – сказала мама. – Были осложнения, и последние несколько месяцев у нее не очень хорошо получалось с этим справляться; думаю, она наконец-то отмучилась.
И я сказала:
– О… Это ужасно.
– Ну, это не то же самое, что убить кого-то, – сказал Джеймс. – В том, что она сделала, нет твоей вины.
Эта логика одновременно сводила с ума своей простотой и одновременно была тем, что Валенсия так отчаянно хотела услышать.
Она вздохнула.
– Не знаю. – Как жаль, что она не могла засосать всю эту историю обратно. Она думала, что если поделится с кем-то своей бедой, то на душе станет легче. Но легче не стало, стало только хуже. И теперь все ощущалось реальнее, чем когда-либо.
С минуту никто из них ничего не говорил. Молчание нарушил Джеймс:
– О… Третье августа.
Валенсия промолчала.
– Вы запланировали свою поездку на годовщину.
– Ммм…
Оба снова замолчали. Она слышала собственное сердце.
И снова первым заговорил Джеймс:
– Не для того, чтобы сменить тему…
– Да, пожалуйста.
– Вы уже решили, куда поедете?
– Да, – солгала она.
– Ух ты! Так это же здорово. Круто. Я рад за вас. Тем более теперь, когда я… ну, вы знаете…
– Я тоже рада. – Мысли накатили разом.
Август. 3 августа. Джеймс Мейс. Букет. Тридцатипятилетие. Букеты – какие бы то ни было – не преподносят тем, кто тебе не нравится, ведь так?
– И что? Куда ты едешь?
