Валенсия снова погрузилась в рутину. Она нарисовала последнюю карикатуру, теперь уже на Питера. Эта получилась лучше всего. Она хотела повесить рисунок на стену рядом с птицей, но не хотела объясняться с Грейс, поэтому сложила листок и убрала в сумочку, где лежали те, что дал ей Питер. Она выпила много кофе. Написала много заметок и составила много списков. Она все так же перепроверяла плиту и всерьез озаботилась чистотой своей телефонной гарнитуры. В эти дни она реже чувствовала себя так, словно сидит на краю обрыва, а скорее погружала пальцы ног в океан. Там было много разных эмоций и ощущений, но она не могла видеть их все сразу, поэтому они не накрывали ее с головой. Может быть, это было похоже на то, как функционируют нормальные люди? Это было приятно.
Утром, однако, случалось всякое.
Она все еще боялась работы, может быть, больше, чем когда-либо. И никакие лекарства не могли заставить ее полюбить работу телефонного коллектора.
Был конец сентября. Ранний утренний воздух, ворвавшийся в окно гостиной, принес холодок, и Валенсия поежилась. Она долго смотрела на свои хлопья и считала зефир. Потом откинулась на спинку стула и оглядела кухню. Фортепианная музыка звучала громче, чем когда-либо; она проникала сквозь стены, струилась по воздуху и шелестела страницами лежащей перед Валенсией газеты.
А потом, внезапно, в середине самого безумного момента пьесы, она оборвалась. Именно так. Не было даже эха. Не осталось ни следа. Она просто исчезла. Как будто Валенсии это только почудилось.
А если почудилось?
Луиза сказала больше не задавать себе этот вопрос. «В этом нет необходимости, – авторитетно заявила она. – Вам нужно научиться задавать себе только необходимые вопросы».
Впервые за много лет в квартире Валенсии воцарилась тишина, которая длилась дольше, чем время между окончанием песни и ее очередным началом. Она повернула голову к стене и положила на нее руку – ничего. Неподвижность. Раньше стена постоянно дрожала, будто была живым существом с сердцем и внутренними органами. Теперь Валенсия осталась одна, совершенно одна. Это было немного жутко.
В этот момент она пожалела, что не знает имени того, кто живет по соседству. Она бы позвонила, спросила, все ли с ними в порядке. Она не знала толком, почему думала, что с соседом – или соседкой – не все в порядке. Может быть, она (или он?) просто устала от этой песни. Может быть, домовладелец разозлился и распорядился прекратить музыку.
Но Валенсия установила связь с человеком в этой квартире. Каким-то образом она просто знала, что музыка что-то значит.
Она сидела в тишине и постепенно начала замечать другие звуки, которых никогда раньше не слышала. Холодильник загудел. Лампочка издала тонкую, пронзительную ноту. Часы тикали, как метроном. Эта песня ей не нравилась; в ней не было ни ритма, ни сюжета.
Валенсия взяла газету и обратилась к спискам вакансий. Потом закрыла глаза и обвела одно из объявлений красной ручкой. Продавец зоомагазина. Чистит клетки и занимается продажами. Нет. Она перечеркнула кружок и двинулась дальше. Работник заправки. Нет, вычеркнуть. Мастер маникюра. Нет! Вычеркнуть! Гардеробщица. Нет! Нет! Нет! Она в отчаянии уронила ручку и газету. Она будет сборщиком долгов до конца своей жизни, как и знала всегда. Она умрет телефонным коллектором. Глядя на птицу. Взыскивая долги.
Миссис Валентайн чувствует себя усталой. Когда человек стар и не в форме, разговор иногда может ощущаться так же, как раньше бег, – тем более когда человек говорит быстро и страстно, сопровождая каждое предложение жестом. Разговор с Анной – самое аэробное упражнение с тех пор, как она несколько лет назад отказалась от утренней прогулки. Почти после каждого предложения ей приходилось останавливаться и прочищать горло.
Но Анна, похоже, этого не замечает (или же просто проявляет вежливость).
Она присаживается на краешек стула, тихая и похожая на сильфиду, и занимает так мало места, производит так мало шума, что кажется, будто ее и нет вовсе. Но она здесь, и для миссис Валентайн этого достаточно. Она вымоталась, и миссис Валентайн любит ее за это.
Миссис Валентайн кривит рот и разглядывает распухшие костяшки пальцев, свадебное и обручальное кольцо и обручальное кольцо без бриллианта. Она не может их снять, и ей не хочется ехать к ювелиру, чтобы заменить камень. Миссис Валентайн считает, что должна это сделать, но пока не планирует. Сначала она потеряла мужа, а потом однажды, вскоре после этого, посмотрела на руку и заметила, что бриллиант, который он ей подарил, исчез. Совпадение казалось очень важным; странно было думать о том, чтобы вернуть одно без другого.
– Спасибо, что выслушала мою историю, Анна. Чувствую, что теперь могу сказать тебе так: я все это выдумала.
Брови – единственное у Анны, что еще движется. Она вовсе не выглядит удивленной, как это бывает обычно с другими.
– Как это все? Все вообще или только конец? – спрашивает она.
