– Милосердный отче, – крикнул он, поднимая вверх руки, – вы не сделаете этого, потому что вам жаль бедного кающегося. Бросить меня окованного в темноту – это смерть!
– Значит, молчи! – сказал епископ. – Я приказываю!
И крест над ним сделал.
Нищий, словно чудом поражённый, закрыл уста, но кровавые глаза поднял к небу и умолял, чтобы их развязали. Он шёл за епископом и стонал.
– Не развяжу тебе уст, нет, – говорил Иво, – иди, молись за грехи, а у людей необходимого мужества не отнимай.
Проводив епископа в костёл, Хебда не смел войти в него за ним. Лёг крестом у порога…
С этого дня голоса из его уст не слышали, бегал только испуганный, показывая что-то руками, ударяя себя в грудь и шею, то на замок, то к северу пальцы вытягивая.
Пришёл наконец день назначенного отъезда. С утра ещё княгиня, прибежав к мужу, напрасно пробовала его остановить, потом сама сопровождать его настаивала, а когда и на это Лешек согласиться не мог, безутешная в плаче, в тревоге, окружённая своими женщинами, она продержалась вплоть до отъезда. Когда вошёл князь с ней попрощаться, она бросилась перед ним на землю и слуги должны были её поднимать, потому что встать сил не имела.
– Моя милая и дражайшая, – сказал он, обнимая заплаканную и ослабевшую, – а если бы даже в действительности, от чего упаси Боже, пришлось мне погибнуть! Без воли Всевышнего этого произойти не может, нужно ей сдаться. Если моя кровь должна пролиться, дабы принести отвращение к человекоубийству и на века от него воздержать…
Не дала ему княгиня говорить дальше. Лешек, хоть временно загрустивший от этой жалости, был в хорошем настроении, путешествие улыбалось ему – золотой мир был его плодом.
Епископ Иво подошёл утешить княгиню и заверить, что над паном все будут бдить, благословил и помолился; несмотря на это, когда собрались расходиться, потерявшую сознание княгиню слуги вынесли на кровать.
Лешек уже в кольчуге, со шлемом на голове, взял ещё маленького Болька на руки и прижал его к груди, взял Саломею, которая завидуя брату, тянула за одежду, и поцеловал обоих.
Тоскливо ему было расставаться со своим спокойным двором, женой и детьми, но тревоги не имел никакой.
По дороге был Вроцлав, откуда князь должен был забрать с собой уже готового Генриха и епископа Вроцлавского, хотя тот, однажды уже поспорив с Иво Одроважем о первенстве иерархии, где Иво уступил, не очень стремился на съезд.
Во Вроцлаве ожидали Лешека с многочисленным двором…
Бородатый выехал ему навстречу с добрым сердцем и в достаточно хорошем настроении. Не изменило его даже то, что заметил в свите Мшщуя, против которого, хоть его невиновность была явной, всегда зуб имели за ненависть к немцам. Он больше мог иметь предубеждения к тем, что так жестоко его мучили, хотя его невиновности имели свидетельство. Держался также в стороне, ни к кому не приближаясь, хотя Перегрин по княжескому приказу приветствовал его и рад был вступить в разговор.
В течение всего дня, который должны были провести во Вроцлаве, прежде чем князь Генрих отправит вперёд свой обоз, а Лешек отдохнёт, Мшщуй в замке не остался. В городе он держался с постоялым двором, предназначенным для части двора.
Из краковских старшин Лешека сопровождал Марек Воевода, который в своей свите, хоть не явно, имел сына Яшка, поскольку тот упёрся и поклялся, что хотя бы один, направится к Гонсаве.
Воевода с сыном поселился у Суленты, принявшего своего опекуна с великой помпой. Он сам, жена, челядь убраны были празднично, дом выстелен коврами, стол был накрыт в течение всего дня.
Воевода, вынужденный быть около князя, мало этим пользовался, но Яшко, позвав разных приятелей из лагеря, не забыв о Никоше, приказав и других позвать, охотно использовал дары Суленты. Всего было вдоволь, много веселья.
Трусия отлично балагурил и без воспоминаний о приключениях Мшщуя не обошлось. Его здесь все считали волшебником, удивляясь, что набожный пан мог терпеть его при себе.
Выпив, приятели Яшка и он сам пошли бы в пляс, также желая вытянуть старого Суленту, если бы кто-нибудь играл, но музыки не было. Поэтому очень громко выкрикивали, пользуясь тем, что дом купца был расположен далеко от замка.
– Дай Боже, – отозвался наполовину пьяный Никош, – чтобы вы так же весело возвращались, как едете. Мне также приказали ехать с лошадьми в Гонсаву, мне так не хочется, что я бы от этого откупился.
– Я знаю почему, – рассмеялся Яшко, – тебе твою вдовушку жаль. Ты бы предпочёл при ней и с тёплым пивком сидеть спокойно.
Лешек устыдился и немного разгневался, не хотел, чтобы громко говорили о вдове.
– У пустых всё пусто, – отозвался он горячо, – а вы должны знать, что вдова почти так же, как монашка стала…
Когда Яшко ещё смеялся, Никош с великой серьёзностью начал рассказывать, что маленький орден (Миноритов), который привели в Кросну, принимал благочестивых особ, живущих в миру, в свой круг, и позволял им остаться дома, лишь бы сохраняли некоторые молитвы, посты и умерщвления.
