– Брат! Брат! Не богохульствуй, – сказал епископ. – Двор немецкий, это правда, но люди набожные, в их сердцах живёт Бог, святая женщина, её достойный муж…
– А всё-таки на Краков шёл! – сказал Мшщуй.
– Это ничего, грех его стёрся, – сказал живо епископ, – а верь мне, труднее из греха встать, чем остаться в добродетели… Самую дорогую овечку, что от отары отбилась и заблудилась, сам Христос берёт на плечи. Генрих дал обмануть себя уговорам Марка – людской порок, но он опомнился и исправился – это ангельская…
– Жена и он ведут немцев на Силезию… нашим там нельзя показывать носа, я своим языком не поговорю с ними, а скорее он у меня отсохнет, чем осквернит себя немецким.
– Брат! – воскликнул Иво. – Это грех.
Мшщуй замолчал и нахмурился.
– От этого не исправлюсь, – пробормотал он.
– С князем Генрихом поговоришь, с сыном его любимым, что то же имя носит, и с его польским двором, легко придёшь к согласию, а этой святой кающейся княгини, наверно, тебе не придётся увидеть, потому что она с мужем не живёт и в Тжебнице сидит…
Мшщуй молчал уже, не переча.
– Сделай охотную жертву, – прибавил Иво. – Сердце моё тревожится! Наяву и во сне вижу я подстерегающих этого доброго пана, который ничего не видит; когда что увидит, непомерно тревожится, а в душе чистый и с ангельским сердцем.
Пусть бы глаза мои не видели того, что сердце предчувствует! Мы делаем всё, что в человеческих силах, чтобы отвести от него несчастье.
– Ты, наверное, видишь больше меня, слепого, – ответил Мшщуй. – Я верю в эту опасность, которую разглядеть не могу. Поэтому, зачем же долго размышлять? Он пан, пусть созовёт нас, пусть соберёт рыцарство, пусть прикажет появиться брату, пусть призовёт силезцев, мы пойдём против той угрозы и раздавим её всмятку.
– Совет солдатский, – сказал епископ, – но смотри.
Конрад Мазовецкий не пойдёт, потому что ему сил не хватит для обороны от пруссаков, силезцы не захотят – одних нас мало… Не войском, а величием разбить их нужно, страхом!
Испугаются, когда увидят, что мы бдительны, – мы смешаем их ряды. Наконец Лешек, как отец его, не достанет оружия, пока не будет позван явным выступлением. Он – сильный рыцарь, но гнушается проливать кровь. Будет война необходимостью, – вздохнул епископ, – пойдём во Имя Божье. Ты нас должен научить, неизбежна ли она. Езжай и возвращайся!
Из поднятой груди Мшщуя вырвался тяжкий вздох.
– Я послушен тебе, – сказал он, – но взаправду, худшего посла ты выбрать не мог.
– Ты ошибаешься, – мягко ответил епископ. – Они тебе противны? Легче разглядишь в них предательство, ежели есть, потому что тебя не обманут.
– Они! Меня! – выкрикнул воевода. – Даже та их немецкая святость, которую ты уважаешь, не вынудит меня любить их.
Шорох в первой комнате прервал разговор. Епископ обратил голову к двери, быстро подошёл к брату, начал его разоружать сердечными словами, среди которых постоянно повторялось: езжай.
Сломленный этой настойчивостью Валигура не смел уже сопротивляться.
Они троекратно обнялись.
Мшщуй посмотрел на дверь, за которой снова стоял весь отряд ожидающих, и выскользнул маленьким боковым выходом из комнаты.
На дороге из Кракова во Вроцлав, в густом лесу, в вечернюю пору, разносились женские крики и мужские голоса, запальчивые и пылкие… Среди них слышен был лязг оружия, точно уже дошло до боя, и ржание коней, и глухой топот.
Среди вечерней тишины и спокойствия леса этот шум распространялся и шёл далеко… так, что следующий на значительном расстоянии мужской кортеж его услышал.
Он состоял из более чем двадцати всадников, хорошо воворужённых и богато одетых людей. Во главе его на тяжёлом и сильном коне сивой масти ехал муж огромного роста, под тяжестью которого конь, казалось, сгибается. Когда крик дошёл до его ушей, брови его страшно стянулись, он весь соддрогнулся, рука невольно потянулась за оружием, висящим сбоку. Мгновение он слушал, затем, не оглядываясь на отряд, который за ним тянулся, не дав людям никакого знака, пришпорил коня, который с раздутыми ноздрями бросился в галоп и как молния помчался в сторону, из которой слышались крики.
Кортеж, сопровождающий его, в начале не знал, что ему делать, немного приостановился, но кони, более разумные, чем люди, начали рваться за сивым, удержать их было невозможно, и бездумно все бросились за своим вождём. В рядах произошло замешательство; те, что стояли с тыла и имели более смелых коней, выскочили вперёд, другие остались в тылу, один упал с конём, другой зацепился о дерево, аж всадник слетел с седла – остальные мчались за паном, по дороге вынимая мечи.
Когда тот гигант на сивом коне доехал до места, откуда до него доносились крики, он увидел стиснутую кучку рыцарских людей, а среди них нескольких женщин на конях, на которых напала какая-то группа полупеших разбойников, плохо вооружённая, оборванная, но более многочисленная, чем та, на которую нападали.
Были это лесные негодяи, каких полно шлялось по дорогам, поджидающих купцов и путников. Рыцарская горсть людей храбро защищалась, но разбойники также смело наступали, хватая коней за узду и палками колотя по доспехам…
