Оказавшись возле одного из темных пятен, что заинтересовали еще вчера, я понял, что никакие это не проходы, а всего лишь темные от сочащейся откуда-то воды стены. Первая мысль собрать ее была на грани фантастики — вода даже не сочилась, а выступала из пор щербатой породы камня, и собрать ее не было никакой возможности. Припадать губами к стене тоже не хотелось — неизвестно, откуда эта вода и что в ней, так что разумнее было потерпеть до более традиционных источников, типа родник или ручей.
Вернувшись к выходу из пещеры, я посмотрел на свернувшегося калачиком Давида и негромко произнес:
— Рота подъем!
Дернувшись во сне, Давид потер нос, сворачиваясь в форму зародыша и, не открывая глаз, спросил:
— Ма, который час?
— Во-первых, я тебе не ма, — сказал я, поднимаясь на ноги, — во-вторых, нечего разлеживаться! Вставай, надо идти.
Давид открыл глаза и посмотрел на меня с такой тоской, что мне стало жаль его. Парень явно выдохся, и даже сон не пошел ему на пользу, но выбора не было.
— Давай, дружок, соберись, — я подумал, что сейчас не стоит его гнобить, как бы совсем не расклеился.
— Куда? — безрадостно спросил Давид, но оторвался от каменного пола, вяло потирая руками замерзшие части тела, — мы даже не знаем…, и туман этот…. Может, подождем еще немного?
— Чего? — Нытье был сейчас совсем ни к чему. — В этой пещере нас точно найдут не скоро, если вообще найдут! Туман уже почти рассеялся, так что не фиг!
Он не ответил, с трудом двигая окоченевшими за ночь ногами. Пришедшая в мою плохо соображающую голову мысль была неожиданной и, как показалось, здравой.
— У тебя осталась чача? — Спросил я, глядя, как он пытается устоять на колющих от онемения ногах.
Вместо ответа Давид протянул мне пакет с пластиковой бутылкой, в которой плескалась половина кавказского самогона. Открутив пробку, я сделал маленький глоток. Вкус был паршивый, а крепость напитка обожгла горло, выдавливая из глаз крокодильи слезы. Через пару секунд легкое тепло заструилось по венам, и, отпив еще немного, я вернул бутылку с ужасом смотревшему на меня Давиду.
— Пей!
— Не хочу, — ответил он, не в силах скрыть гримасу отвращения, — не могу…
— А ты смоги. Просто сделай пару глотков.
Давид посмотрел на меня, зачем-то заглянул в горлышко бутыли и, закрыв глаза, отхлебнул. Что-то пошло не так — он закашлял, шумно задышал, заходил по пещере, сжимая бутыль в руке. Я ждал. Прошла минута или чуть больше, пока он не пришел в себя, но результат того стоил. В глазах юнца уже не было отчаяния безысходности, теперь они блестели и неважно от чачи или злости. Главное достигнуто — нытик исчез.
— Хорошо, больше не надо, — я протянул ему пробку и добавил, стараясь шуткой придать ему больше оптимизма, — не хватало еще тебя пьяного по горам тащить.
Шутка не удалась — Давид недобро посмотрел на меня, но ничего не ответил. Закрутив пробку, он убрал бутыль в пакет и посмотрел на мою сумку. Поняв его взгляд, я взял бутылку и, убрав ее в сумку, сказал:
— Все, пошли.
Бросил последний взгляд на приютившую нас пещеру и вышел в свежий, пробирающий до костей туман…
Туман опустился ниже, открывая вид на горы и едва заметную тропку вниз. Взбираться наверх не имело смысла — тропа, по которой мы шли вчера, закончилась у скалы, обойти которую вряд ли удалось бы и при свете дня, и решение виделось только в одном — спуститься в низины, надеясь, что там повезет больше.
— Куда? — спросил Давид, глядя на меня, как, наверное, поляки смотрели на Сусанина.
— Пойдем вниз.
— Вниз? — Давид стоял у обрыва, пытаясь что-то разглядеть в медленно отступающем тумане.
Вместо ответа я подошел к самому краю и, ухватившись за торчащий из земли толстый корень растущего тут повсюду кустарника, полез вниз. За прошедшие сутки я так свыкся с поясом из денег, пакета и скотча, что сейчас он почти не мешал, благо спуск оказался не таким крутым, как это казалось поначалу. Внизу, метрах в пяти, виднелась относительно ровная площадка, и если подобраться поближе…
Додумать не успел — корень, за который я держался, неожиданно оторвался, и медленный спуск превратился в быстрое скольжение по камням, закончившись очередным падением. От ушибов позвоночник спас денежный пояс, от унижения увиденная в разрывах тумана часть зеленой ложбинки и сверкнувшая на мгновенье лента небольшой речушки.
— Ден! — Донесся голос Давида. — Ты как?!
— Нормально! — крикнул я, вставая на ноги. — Слезай! Только аккуратно!
Через пару минут он уже стоял рядом, с надеждой разглядывая видневшиеся далеко внизу зеленые поля. Я указал на проход между валунами:
— Здесь пойдем. Только…, — недоговорив, снял брючный ремень и, посмотрев на Давида, сказал, — снимай ремень.
Не говоря ни слова, он повторил мои движения и протянул мне свой ремень. Я соединил их и проверил на крепость, дернув изо всех сил — вряд ли моих усилий было достаточно, но выбора не было. Мы подошли к валунам. Проход вниз, как я и предполагал, был почти отвесным. Намотав на руку один конец ремня, я протянул Давиду второй и сказал:
— Ты первый, я подстрахую.
