Хуго Хемниц правильно оценил обстановку. Едва на площади появилась карета аббата Кардиа, из которой к огромному удивлению и ужасу вышла дочь герцога, коадъютор, порадовавшись тому, что в монастыре и непосредственно перед самим злодейским убийством настоятеля он и граф Пикколомини были в чёрных балахонах, и теперь проклятые ищейки герцога вряд ли смогут их обнаружить, незаметно сделав тому условный знак, растворился в толпе.
Рейнкрафт вдруг шепнул несколько слов Брунгильде, и та с удивлением взглянула на него, отпустила его огромную руку. Барон не спеша приблизился ко всё ещё не пришедшим в себя от растерянности палачу и патеру Бузенбауму, миролюбивым тоном заметил:
— Мне очень жаль, что я не оправдал ваших надежд и не утолил жажду крови жителей славного города Шверина.
— Рано радуешься, сын мой! Побойся гнева Господня, ведь ты только что стоял на пороге вечности и опять начинаешь творить безобразия, впадая в грех гордыни! — возмущённо сказал доминиканец.
Барон в ответ лишь загадочно усмехнулся. Его огромные красные ручищи опустились на плечи Иеремии Куприна и патера Бузенбаума, а железные пальцы аккуратно нащупали ключицы. Они оба вдруг сильно побледнели и громко вскрикнули — впоследствии оказалось, что у них сломаны ключицы.
— За что? — прошептал побелевшими губами палач, хватаясь за повреждённое плечо, между тем как учёный доминиканец, чтобы не упасть, почти теряя сознание от боли, вцепился правой рукой в подручного палача, который растерянно смотрел на всё происходящее, не в силах пошевельнуться от изумления.
— Чернь жаждет зрелища, и было бы очень жестоко её разочаровывать, — с самым серьёзным видом ответил Рейнкрафт, покидая наконец это страшное место.
— Будь ты проклят! — крикнул ему вслед Иеремия Куприк и вдруг громко безутешно зарыдал, глотая слёзы и взвизгивая, как побитый пёс.
Все присутствующие сначала с недоумением глядели на разыгрывавшееся новое представление, широко разинув рты от изумления и почёсывая затылки, затем наконец, сообразив, в чём дело, заревели от восторга: нечасто можно увидеть безутешно рыдающего на эшафоте знаменитого палача. И когда карета с бароном и Брунгильдой, рассекая толпу наконец скрылась за углом ближайшего дома, на площади начало твориться что-то невообразимое. Жители славного города Шверина настолько разошлись, что только присутствие пикинёров, шотландских стрелков и городских стражников гауптмана Гордона несколько охладило их пыл и неумеренный восторг от случившегося.
— Чёрт возьми, куда их понесло? — спрашивали бюргеры друг друга.
— Вероятно, во дворец герцога, а куда же ещё? — отвечали другие.
— Скорее всего, пропустить стаканчик-другой на радостях, что избавился от рук палача! — предположил генерал-вахмистр Илов, знавший привычки Рейнкрафта, как свои собственные.
— Неизвестно ещё, кому больше повезло и кто от кого избавился! — ухмыльнулся граф Трчка, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как, кряхтя и громко охая, с эшафота при заботливой поддержке подручных знаменитого шверинского палача осторожно спускаются вниз Бузенбаум и Иеремия Куприк. — Барону фон Рейнкрафту всегда безумно везло, — задумчиво продолжал он. — Я сам был свидетелем, как во время знаменитой битвы у Белой горы восемнадцатилетний ротмистр был окружён озверевшими протестантами, уложив более пяти этих свирепых богемских разбойников, сумел прорваться прежде, чем остальные рейтары успели придти ему на помощь.
— Я помню этот случай, — сказал внезапно подошедший граф цу Паппенгейм, — всё это, можно сказать, происходило на моих глазах. Барон, безусловно, — прирождённый солдат. С ним хотел сразиться сам герцог Христиан фон Брауншвейг-Вольфебюттель, который ещё за год до сражения у Белой горы имел неосторожность поссориться с бароном фон Рейнкрафтом. Как говорят злые языки, из-за благосклонного взгляда её величества Елизаветы — жены самого Зимнего короля. Не по этой ли причине бедный герцог Брауншвейг был союзником курфюрста Пфальцского, а барон фон Рейнкрафт, несмотря на родственные связи с домом пфальцграфов, очутился под знамёнами герцога фон Валленштейна? Если бы безумный гальберштадец внезапно не умер от французской болезни, то, безусловно, барон фон Рейнкрафт легко бы разделался с этим безумцем.
— Да, барон фон Рейнкрафт — настоящий рыцарь, и я надеюсь, что Фортуна не изменит ему! — воскликнул фон Илов.
— Фортуна — изменчивая баба, — задумчиво сказал молчавший до сих пор граф Кински, и его слова оказались пророческими.
Направляясь во дворец герцога и проезжая мимо бройкеллера «У Красного Петуха», Рейнкрафт, размышляя о превратностях судьбы и с удивлением разглядывая свою негаданную невесту, вдруг боковым зрением увидел у двери любимого кабака подвыпившего незнакомого солдата, который в свою очередь заметил в окне кареты оберста, отсалютовал ему полной походной фляжкой. Фон Рейнкрафт немедленно велел кучеру остановиться и, подчиняясь могучему инстинкту, внезапно решил, почувствовал, что к съеденному перед казнью обеду неплохо было бы добавить полдюжины кружек доброго пива.
