А стало быть, не на пустом месте возникло предположение, мелькнувшее в дремлющей голове лейб-медика: тишина на трамвайных путях была знаком начавшегося брожения… Более того, на Прагу вновь надвигалась волна массовых беспорядков.
Несколько часов спустя полог блаженной дремоты — как некогда на пиру Валтасара — прорвала чья-то длань, правда, это была всего лишь рука слуги Ладислауса, к тому же она ничего не собиралась писать (даже если бы и умела), зато передала визитную карточку, на коей было написано:
ШТЕФАН БАРБЕЦ
офицыально дозволенный прифатный орган для поддержания общественной безопасности и неусыпного надзора за супружеской жизнью, а также розыск внебрачных детей и нерадивых должников. Споспешествование в уплате по векселям и при продаже домов. Возвратим любую пропавшую собаку с гарантией опознания.
Бесчисленное множество благодарственных писем!
— Вальпургиева ночь, — тяжко вздохнул императорский лейб-медик, не сразу осознав, что уже не спит.
— Зачем он пожаловал?
— Не могу знать, — последовал краткий ответ лакея.
— Как он выглядит?
— По-разному?
— То есть?
— Штефан Барбец каждые пять минут переряжается. Потому как не хочет, чтоб его узнали.
Немного подумав, Флюгбайль сказал:
— Ладно, пусть войдет.
В дверях кто-то торопливо откашлялся, и мимо лакея в комнату на бесшумных резиновых подошвах прошмыгнул косой на оба глаза человек с налепленной на нос бородавкой и жестяными орденами на груди. Согнувшись в глубоком поклоне, он отвел локоть руки, придерживавшей портфель и соломенную шляпу, и обрушил на хозяина поток подобострастного словоблудия, завершив его фразой:
— С чем и спешу нижайше засвидетельствовать свое почтение милостивому господину королевско-императорскому лейб-медику.
— Что вам угодно? — резким тоном спросил Флюгбайль, нервно вскинув руку под одеялом.
Шпик опять было что-то застрекотал, но лейб-медик еще более сурово осадил его:
— Говорите толком, зачем пришли!
— Это, прошу пардона, касательно госпожи графини, сиятельной барышни… Несомненнейше достопочтеннейшей юной особы… Нет, вы не подумайте, ни малейшей тени… Упаси бог!
— Какая еще графиня? — удивился лейб-медик.
— Ну уж его превосходительство знают какая.
Флюгбайль не стал допытываться, чувство такта не позволяло ему выяснять имя.
— Нет, не знаю никакой графини.
— Как будет угодно его превосходительству.
— Да… Гм… Ну, а я-то здесь при чем?
Взмахнув ласточкиным хвостом своего сюртука, сыщик смиренно присел на краешек кресла, повертел в руках шляпу и поднял на хозяина косые, со слезой подобострастия глаза. И тут его вновь прорвало:
— Тысяча извинений, господин императорско-королевский лейб-медик… Но осмелюсь заметить… дело, видите ли, в том, что прелестная молодая дама, нежный, едва распустившийся, как говорится, цветок и вообще… Я и сам, поверьте, глубоко сокрушен тем, что благороднейшая особа, да еще в юных летах, без всякой нужды, извините, бросается на шею такому оборванцу, как Вондрейц, у которого ни гроша за душой… И вообще. Ну да будет об этом. Я знаю, его превосходительство запросто бывают в одном доме… Конечное дело, в доме оно сподручнее… Впрочем, если этот дом не устраивает, могу предложить другой. У каждой комнаты отдельный вход. И все такое…
— Мне нет до этого дела! Ничего не хочу слышать! — вспылил Пингвин, сбавив, однако, тон последних слов, так как ему хотелось знать, что еще вертится на языке у этого прохвоста.
— На нет и суда нет, ваше превосходительство! — разочарованно вздохнул «приватный орган». — Я просто подумал… Экая жалость! Вот и расплачивайся за пару слов про молодую графиню только за то, что я о ней кое-что знаю… Кроме того, я прикинул, — в голосе Барбеца зазвучали уже ехидные нотки, — господину лейб-медику больше не понадобилось бы ходить к Богемской Лизе… Н-да.
Тут Флюгбайль не на шутку сдрейфил и не сразу сообразил, что ответить.
— Неужели вы и впрямь думаете, — вымолвил он наконец, — что я по этой надобности заходил к старой карге?.. Вы в своем уме?
Сыщик вытянул руки, как щитом прикрываясь растопыренными ладонями.
— Разрази меня гром! И в мыслях такого не было, ваше превосходительство! Честное благородное! — Он забыл про свое косоглазие и настороженно засматривал в глаза хозяина. — Мне ли не понять, что ваше превосходительство совсем для других причин ходили… пардон… к Богемской Лизе… Как пить дать… Да и я к вам пришел… со своими причинами… Н-да.
— Что вы имеете в виду? — спросил Пингвин, приподнимаясь на подушках.
— Видите ли, мой хлеб — моя деликатность. Не могу же я так вот прямо сказать, что его превосходительство замешаны в заговоре, к коему прикосновенна Богемская Лиза, хотя…
— Что «хотя»?
— Хотя теперича многие видные господа подозреваются в государственной измене.
