— Я знаю, — холодно бросил он, когда слуга, захлебываясь от возбуждения, доложил ему о том, что «теперича никакой опасности нет, самое время ехать, все они покуда там, в соборе, коронуют, шельмы, Оттокара III Борживоя, объявили его властелином мира».
Кучер в благоговейном восторге сорвал с головы шляпу, когда в полутемном дворе разглядел высокую стройную фигуру и такое сановитое лицо своего господина, после чего начал суетиться вокруг экипажа.
— Верх не поднимать! — приказал императорский лейб-медик. — Поезжай в Новый Свет.
Лакей и кучер обмерли от страха.
Но ни тот ни другой не осмелились перечить.
— Солдаты идут! Святой Вацлав, помоги нам! — раздался заполошный крик в узком переулке над Оленьим рвом, когда дрожки, влекомые похожей на привидение соловой клячей, обратили в бегство толпу стариков и детей.
Карличек, тряхнув шорами, остановился у дома № 7.
При свете коптящего фонаря лейб-медик увидел сгрудившихся возле лачуги женщин, которые пытались открыть дверь.
Некоторые из них обступили какой-то темный бугорок; стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его.
Когда лейб-медик, выйдя из экипажа, направился к толпе, люди испуганно расступились…
Бездыханное тело Богемской Лизы лежало на носилках, сооруженных из четырех жердей. Ее голову от темени до основания черепа рассекала глубокая рана. Флюгбайль пошатнулся, едва устояв на ногах, и схватился за сердце.
Он слышал, как рядом кто-то вполголоса сказал:
— Она, говорят, преградила им путь у южных ворот, вот ее и убили.
Лейб-медик встал на колени и, приподняв голову покойной, приник долгим взглядом к ее потухшим глазам.
Потом поцеловал холодный лоб, осторожно опустил голову убитой на носилки, поднялся и шагнул к дрожкам.
По толпе пробежала судорога ужаса, женщины молча крестились.
— Куда едем? — едва шевеля губами, робко спросил кучер.
— Прямо! — приказал лейб-медик. — Прямо! Куда глаза глядят!
Переваливаясь с боку на бок, дрожки тащились по затянутым мглой вязким и топким лугам, по свежевспаханным весенним нивам.
Кучер боялся ехать проселочными дорогами, где в любую минуту их могла подстерегать смерть: слишком заметен был расшитый золотом мундир в открытом экипаже.
Карличек то и дело спотыкался, каким-то чудом не ломая ноги. Его приходилось беспрестанно понукать.
И вдруг охромела и накренилась уже сама повозка.
— Ваша милость! Никак ось того!.. — спрыгнув с козел, закричал кучер.
Не сказав ни слова в ответ, императорский лейб-медик вылез из дрожек и побрел на своих длинных ногах куда-то в затопленную мраком даль.
— Ваше превосходительство! Постойте! Дело поправимое! Ваше превосходительство-о-о-о!
Флюгбайль не слышал. Он шел напрямик, никуда не сворачивая.
Какой-то бугор. Поросшая травой насыпь. Он вскарабкался вверх по склону.
Низко висящие провода, в них тонко и тревожно гудит слабый, едва ощутимый ветерок.
Рельсы убегали в бесконечность, терялись за горизонтом, где еще не померк последний отблеск заката.
Императорский лейб-медик ступал по шпалам, обретая наконец безупречно прямой путь.
Ему казалось, что он взбирается по принявшей горизонтальное положение лестнице без начала и конца.
Его взгляд был устремлен на черневшую впереди точку, в которой сходились рельсы.
— Там, где они пересекаются, царствует вечность, — бормотал он. — В этой точке совершается превращение! Там, там должен быть Писек.
Земля задрожала. Лейб-медик явственно почувствовал, как заходили ходуном шпалы у него под ногами.
Послышались шум и свист, словно воздух рассекали огромные невидимые крылья.
— Это же мои крылья, — прошептал Пингвин, — теперь я могу взлететь!
И вдруг черная точка стала стремительно расти, это была уже катившаяся по рельсам глыба. Навстречу лейб-медику несся поезд с потушенными передними огнями. Лишь по бокам к нему лепились какие-то коралловые гроздья — красные турецкие фески боснийских солдат, торчавшие из открытых окон.
— Вот он, тот самый чернокожий, что исполняет желания! Узнаю его! Он идет ко мне! — воскликнул Флюгбайль, распахнув объятия навстречу локомотиву. — Благодарю тебя, Господи, за то, что ты послал его мне!
В следующую минуту железный зверь опрокинул и растерзал его.
Поликсена стояла в ризнице соборного придела Всех Святых. Погрузившись в воспоминания, она была совершенно безучастна к стараниям Божены и другой, незнакомой служанки, которые при свете толстых восковых свечей облачали ее в украденное из сокровищницы одеяние. На ее белое весеннее платье накинули какую-то пропахшую гнилью ветошь, отягощенную потускневшим жемчугом, золотом и драгоценными камнями.
Она даже не замечала мелькавших в полумраке рук, которые словно норовили зашить ее в мешок и прихватывали складки булавками.
Последние дни казались ей странным сном.
