Когда Ян пришел в сознание, то сначала ничего не понял. Темно до абсолютной черноты и нереально тихо – это первые ощущения, которые он воспринял разумом. Попробовал дернуться-двинуться, раз, другой, и так, и эдак, но ничего не получилось. Вот тогда-то его и накрыло. В памяти выскочила яркая, четкая картинка: где и почему он оказался. И Ян с абсолютной ясностью понял, что погребен заживо в самом что ни на есть буквальном смысле этого понятия – зажат, впаян в спрессованную толщу снега, не может вдохнуть забитыми снежными пробками ртом и носом, не может двигаться и ничего не видит. И вдруг откуда-то из нутра поднялась нереальная черная, убийственная муть дикой, безумной паники, полностью поглотив его разум.
Он утробно, по-звериному орал, выталкивая криком снежную пробку изо рта, выл, скулил, плакал, с какой-то яростной нечеловеческой силой рвался, безумно бился за свою жизнь всем телом, всем своим существом – дергая руками-ногами, пытаясь вырваться из сковавших его снежных тисков могилы. И провалился в беспамятство, отдав затопившей его панике все оставшиеся силы.
Сколько он был без сознания, Ян не мог бы определить, но через какое-то время очнулся, чувствуя себя уже несколько иначе. Видимо, то безумие страха, что он пережил, сожгло в нем какие-то психические предохранители, что ли, но в этот раз, снова проверив все чувства на предмет наличия – зрение, слух, дыхание и подвижность – и обнаружив практически полное их отсутствие, Стаховский каким-то невероятным волевым образом сумел подавить в себе опять накатывающую и готовую пожрать его целиком волну панической атаки. Совладал с ней, словно кобру поймал за горло уже в ее стремительном броске и держал на вытянутой руке – сильную, бьющуюся, готовую в любой момент вырваться и нанести смертельный укус.
Невероятным волевым усилием он заставил себя отодвинуть в самый дальний угол сознания губительную черноту, вспомнил тренинги по самоуправлению и заставил себя соображать продуктивно и разумно. И уже осмысленно провел диагностику своего состояния. Оказалось, не все настолько безысходно: каким-то непонятным образом ему удавалось дышать, в противном случае он давно бы уже задохнулся, а вот же нет, дышит, хоть и с большим трудом. Потом он обнаружил, что может шевелить и двигать правой рукой, и тут же начал интенсивно ею шуровать, разрывая снег, тем самым давая руке возможность для большего движения и маневра. И через какое-то время смог протиснуть и подтянуть руку к лицу, выковырял снег, набившийся в шлем, потерявший в лавинной «мясорубке» защитный лицевой щиток, очистил полностью глаза и нос и внезапно понял, что еле-еле, но все-таки различает очертания пальцев.
«Так. Что это может значить? – спросил себя Стаховский. И сам же себе ответил, как ученый ученому: – Скорее всего, это значит, что я нахожусь не так уж глубоко от поверхности».
Тоже, скажем прямо, ободряющее открытие.
И Ян продолжил проминать снег, расширяя пространство вокруг, чтобы иметь возможность шевелиться. Он оценил обстановку и свои возможности, просчитал варианты, поставил цель, занял ею разум и тело и упорно двигал и двигал рукой, освобождая все больше и больше пространства вокруг. Несколько раз он терял сознание, снова приходил в себя и продолжал работать дальше.
В какой-то момент Ян почувствовал, что может поворачивать голову, и стал утрамбовывать снег и головой в шлеме. Отвоевав еще немного пространства, он более внимательно оглядел свою могилу. И показалось, что прямо над ним снежный покров чуть светлее, чем везде. Условно определив для себя, что там, где светлее, находится близкая поверхность, извиваясь червяком, Ян попытался двигаться в этом направлении. И снова потерял сознание.
Очнувшись в следующий раз, он почувствовал, что воздуха больше нет. Нет, и все. Закончился, исчерпался.
Та самая черная кобра-паника мгновенно выскочила из зажима его ослабевшей воли, предательски напав, впиваясь зубами, и Стаховский забился в новом приступе панической атаки, стараясь прорваться наверх. Ревя, напрягая все силы, задыхаясь, он ломился и ломился яростно туда, где было светлее, светлее, или ему так казалось…
И в этот самый момент он умер. Совсем.
Ян невероятно удивился, неожиданно вдруг почувствовав себя совершенно свободным и невероятно легким, вырвавшимся из смертельных ледяных тисков, и вдруг увидел себя как бы со стороны. Он словно раздвоился: один Ян, перестав бесполезно, безумно биться в снежном коконе, замер, лежа с протиснутой чуть выше головы рукой, а второй, легкий и свободный, видит первого как бы со стороны.
Ему вдруг захотелось непременно узнать, действительно ли поверхность там, где он предположил, и действительно ли она настолько близка. И, чудесным, непонятным образом, как только он подумал об этом, то смог подняться над тем застывшим Яном, через толщу снега, и оказаться наверху. Выяснилось, что он не ошибся в своих предположениях: поверхность была именно в том месте, которое он определил, и от нее Стаховского отделяло сантиметров тридцать, не больше.
