Он чувствовал под рукой теплое собачье тело и говорил себе, что эта светловолосая девушка явилась затем, чтобы таинственным намеком оповестить его, что в этой стране он никогда не будет любим и что она, посланец народа, всегда с готовностью придержит его для тех, кто станет протягивать к нему шест с проволочной петлей. Он обнял пса и привлек к себе. Мелькнула мысль, что он не может бросить его здесь на произвол судьбы, что должен увезти его из этой страны, как память о преследованиях, как одного из тех, кто уцелел. И он представил, что прячет здесь у себя этого веселого песика, словно гонимого, убегающего от полиции человека; это рассмешило его.
Раздался стук в дверь, и в комнату вошел Шкрета:
– Наконец-то ты дома. Ищу тебя целый день. Где ты бродишь?
– Я был с Ольгой, а потом… – Он хотел было рассказать ему историю с собакой, но Шкрета прервал его:
– Я это и предполагал. Так тратить время, когда надо обсудить столько вещей. Я уже сказал Бертлефу, что ты здесь, и попросил его пригласить нас к себе.
В эту минуту пес спрыгнул с дивана, подошел к доктору, встал на задние лапы, а передние положил ему на грудь. Шкрета потрепал пса по шее и, как бы ничему не удивляясь, сказал:
– Ну ладно, Бобеш, ладно, ты хороший…
– Его зовут Бобеш?
– Да, Бобеш, – подтвердил Шкрета и объяснил, что пес принадлежит владельцам лесного трактира неподалеку от курорта; пса тут знает каждый, он частенько сюда захаживает.
Пес понял, что речь идет о нем, и обрадовался. Виляя хвостом, он норовил лизнуть Шкрету в лицо.
Доктор Шкрета сказал:
– Ты отличный психолог. Сегодня ты должен как следует прощупать его. А то я не знаю, как и подступиться к нему. У меня на него большие виды.
– В смысле этих иконок?
– Иконки – ерунда, – сказал Шкрета. – Речь идет о более важных делах. Хочу, чтобы он усыновил меня.
– Усыновил?
– Вот именно. Для меня это дело жизни. Если стану его сыном, автоматически получу американское гражданство.
– Ты хочешь эмигрировать?
– Нет. Я провожу здесь серьезные опыты и не хочу их прерывать. Об этом тоже собираюсь сегодня потолковать с тобой, потому что для них ты мне понадобишься. Но с американским паспортом я смогу свободно передвигаться по всему миру. Иначе простому человеку отсюда никуда не выбраться. А я мечтаю побывать в Исландии.
– Почему именно в Исландии?
– Нигде лучше не ловятся лососи, – сказал Шкрета и продолжал: – Сложность заключается лишь в том, что Бертлеф не настолько старше меня, чтобы быть моим отцом. Придется объяснить ему, что юридический статус приемного отца – нечто совершенно иное, чем статус отца настоящего, и что теоретически он мог бы меня усыновить, даже будь он моложе меня. Он, пожалуй, поймет меня, но у него очень молодая жена. Моя пациентка. Послезавтра она приезжает сюда. Я послал Зузи в столицу, чтобы встретить ее в аэропорту.
– Зузи знает о твоем плане?
– Конечно. Я попросил ее любой ценой расположить к себе свою будущую свекровь.
– А как американец относится к этому? Что он говорит?
– В том-то и вся загвоздка. Этот малый ни до чего не может додуматься сам. Поэтому мне нужно, чтобы ты прощупал его и посоветовал, как мне к нему подкатиться.
Шкрета, взглянув на часы, заявил, что Бертлеф уже ждет их.
– А как быть с Бобешом?
– Но как получилось, что он у тебя?
Якуб рассказал приятелю, как спас собаке жизнь, но тот был погружен в свои мысли и слушал его вполуха. Когда Якуб кончил, Шкрета сказал:
– Пани трактирщица – моя пациентка. Два года назад она родила прекрасного ребятенка. Бобеша они очень любят, и тебе придется завтра отвести его к ним. А пока дадим ему снотворное, чтобы он не докучал нам.
Он вытащил из кармана тюбик с таблетками. Притянул к себе пса, открыл ему пасть и вбросил таблетку в горло.
– Через минуту он сладко уснет, – сказал Шкрета и вышел с Якубом из комнаты.
Бертлеф приветствовал обоих гостей. Якуб, оглядев помещение, подошел к картине, на которой был изображен бородатый святой.
– Я слышал, что вы рисуете, – сказал он Бертлефу.
– Да, – ответил Бертлеф. – Это святой Лазарь, мой патрон.
– Почему вы сделали сияние голубым? – удивился Якуб.
– Мне приятно, что вы об этом спрашиваете. Люди обычно смотрят на картину и совершенно не вникают в то, что видят. Сияние я сделал голубым, потому что оно на самом деле голубое.
Якуб вновь удивился, а Бертлеф продолжал:
– Люди, привязанные к Богу особенно сильной любовью, вознаграждены святой радостью, которая разливается по их душам и исходит из них наружу. Свет этой божественной радости спокойный и тихий и имеет цвет небесной лазури.
– Постойте, – прервал его Якуб, – вы полагаете, что сияние – нечто большее, чем только изобразительный символ?
