Но Якуб лишь пожал плечами, ибо Шкрета очень твердо настаивал на своем. Они проводили девушку к дому Маркса, и Якуб в присутствии друга даже не погладил ее, как обычно, по голове. Антипатия доктора к грудям, похожим на сливы, смущала его. Ольгино лицо выражало разочарование, и он пожалел, что обидел ее.
– Так что ты об этом думаешь? – спросил Шкрета, когда остался наедине с другом на парковой дорожке. – Ты слышал, как я сказал, что мне нужен отец. И камень надо мной зарыдал бы. А он завел речь о святом Павле. Неужто он и вправду не может догадаться? Уже два года толкую ему о том, что я сирота, и расхваливаю ему преимущества американского паспорта. Тысячу раз я как бы вскользь намекал на разные случаи усыновления. Эти намеки, по моим расчетам, давно должны были подсказать ему идею усыновления.
– Он слишком прислушивается к самому себе, – сказал Якуб.
– Именно так, – подтвердил Шкрета.
– Если он серьезно болен, то удивляться нечему, – сказал Якуб и добавил: – Если, конечно, дела его так плохи, как ты говорил.
– Еще хуже того, – сказал Шкрета. – Полгода назад он перенес тяжелейший инфаркт и с тех пор не может позволить себе никаких дальних путешествий и живет здесь затворником. Жизнь его висит на волоске. И он это знает.
– Как видишь, – серьезно сказал Якуб, – тебе стоило бы давно понять, что метод намеков неудачен, ибо они выливаются лишь в раздумья относительно собственной персоны. Тебе следовало бы свою просьбу высказать ему без околичностей. Он несомненно пошел бы тебе навстречу. Это доставляет ему удовольствие, ибо отвечает его представлениям о себе самом. Он хочет приносить людям радость.
– Ты гений! – воскликнул Шкрета и задумался. – Это просто как Колумбово яйцо и совершенно точно! А я-то, дурак, потерял два года жизни потому лишь, что не мог до конца разобраться в нем! Потерял два года в напрасных церемониях! И это твоя вина, ты должен был давно мне посоветовать!
– Ты должен был давно спросить меня.
– Ты уже два года не заезжал ко мне!
Друзья шли по ночному парку, вдыхая свежий аромат ранней осени.
– Если я выбрал его в отцы, то, вероятно, заслуживаю, чтобы он выбрал меня в сыновья! – сказал Шкрета.
Якуб согласился с ним.
– Вся беда в том, – сказал Шкрета после долгого задумчивого молчания, – что ты окружен идиотами! Разве я могу у кого-нибудь в этом городе спросить совета? Интеллигентный человек рождается в абсолютном изгнании. В силу своей профессии я только и занят этой мыслью: человечество плодит невероятное количество идиотов. Чем глупее индивид, тем сильнее у него желание размножаться. Полноценные личности производят на свет не более одного ребенка, а лучшие из них, вроде тебя, приходят к решению вообще не плодиться. Это катастрофа. А я постоянно мечтаю о мире, в котором человек рождался бы не в чужой среде, а в среде своих братьев.
Якуб слушал речи Шкреты и, похоже было, не находил в них ничего особенно увлекательного. Шкрета продолжал говорить:
– Не считай это словоблудием! Я не политик, я врач, и слово «брат» имеет для меня конкретный смысл. Братья – те, у кого по крайней мере один общий родитель. Все сыновья Соломона, хотя и появились на свет от сотни разных матерей, были братьями. Это, наверное, было превосходно! Что ты думаешь на этот счет?
Якуб, вдыхая свежий воздух, не знал, что и сказать.
– Конечно, – продолжал Шкрета, – очень трудно заставить людей при совокуплении думать об интересах потомства. Но не в этом дело. В нашем веке необходимо по-иному решить проблему разумного деторождения. Человек не может до бесконечности смешивать любовь с размножением.
С этой мыслью Якуб согласился.
– Тебя прежде всего, конечно, волнует вопрос, как освободить любовь от размножения, – сказал Шкрета. – Что до меня, то речь скорее о том, как освободить размножение от любви. Я хотел посвятить тебя в свой проект. У меня в пробирке мое семя.
Тут наконец Якуб напряг внимание.
– Что ты скажешь по этому поводу?
– Превосходно! – сказал Якуб.
– Великолепно! – сказал Шкрета. – Так я вылечил уже многих женщин от бесплодия. Учти, многие женщины не имеют детей лишь потому, что бесплодны мужья. У меня богатая клиентура со всей республики, кроме того, в последние четыре года я занимаюсь и гинекологическим обследованием женщин нашего города. Подойти со шприцем к пробирке, а затем ввести в пациентку животворящую материю – сущий пустяк.
– И сколько же у тебя детей?
– Занимаюсь этим уже несколько лет, но у меня весьма приблизительный учет. Случается, что я не могу быть уверенным в своем отцовстве, ибо иногда пациентки, так сказать, изменяют мне со своими мужьями. Или разъезжаются по своим городам, и я даже не знаю, успешным ли было мое лечение. Более точные сведения у меня о здешних пациентках.
Шкрета замолчал, а Якуб погрузился в задумчивое умиление. Проект Шкреты очаровал его и растрогал, ибо он вновь узнавал в нем своего старинного друга и неисправимого мечтателя.
– Наверное, прекрасно иметь детей от стольких женщин… – сказал он.
– И все братья, – добавил Шкрета, и они снова двинулись в путь.
