Публика, посчитав отказ Климы бисировать лишь неотъемлемым кокетством звезды, стала аплодировать еще громче. Но тут к сцене протиснулась молодая красивая женщина, и Клима, увидев ее, почувствовал, что вот-вот рухнет, потеряет сознание и уже никогда не придет в себя. Улыбаясь ему, она говорила (ее голоса он не слышал, но прочел слова по губам):
– Ну сыграй! Сыграй еще!
Клима поднял трубу в знак того, что будет играть. Публика разом стихла.
Оба музыканта, просияв, стали повторять последнюю композицию. А Климе было так, словно он играл в похоронном оркестре, шагая за собственным гробом. Он играл, зная, что все потеряно, что теперь ему остается лишь закрыть глаза, сложить руки и позволить судьбе переехать его своими колесами.
На столике в апартаментах Бертлефа стояло несколько бутылок, украшенных изысканными этикетками с иностранными названиями. Ружена была несведущей в дорогих напитках и попросила виски лишь потому, что ничего другого не смогла бы назвать.
Ее мысль между тем стремилась проникнуть сквозь пелену опьянения и разобраться в ситуации. Несколько раз она спросила его, как он сегодня разыскал ее, хотя, по сути, они даже не знакомы.
– Я хочу это знать, – повторяла она, – хочу знать, почему вы вспомнили обо мне.
– Я хотел сделать это уже давно, – ответил Бертлеф, не переставая глядеть ей в глаза.
– Но почему вы сделали это именно сегодня?
– Потому что всему свое время. И друг пришел сегодня.
Слова эти звучали загадочно, но Ружена чувствовала, что они искренни. Ее положение сегодня стало и вправду столь невыносимо безысходным, что должно было что-то произойти.
– Да, – задумчиво сказала она, – сегодня был особенный день.
– Вы же сами знаете, что я пришел вовремя, – сказал Бертлеф бархатным голосом.
Ружену охватило неясное и бесконечно сладкое чувство облегчения: если Бертлеф появился именно сегодня, значит все, что происходит, предрешено кем-то и она может свободно вздохнуть и отдаться этой высшей силе.
– Да, вы пришли и впрямь вовремя, – сказала она.
– Я знаю.
И все-таки здесь было что-то, чего она не понимала.
– Но почему? Почему вы пришли ко мне?
– Потому что я люблю вас.
Слово «люблю» прозвучало совсем тихо, но комната внезапно наполнилась им.
И ее голос стал тихим:
– Вы меня любите?
– Да, я люблю вас.
И Франтишек и Клима уже говорили ей это слово, но только сегодня она осознала его таким, каково оно на самом деле, когда приходит нежданно-негаданно и совсем обнаженным. Оно вошло сюда, словно чудо. Оно было совершенно необъяснимым, но казалось ей тем реальнее, ибо основные вещи на свете существуют вне всяких объяснений и поводов – они сами себе причина.
– Правда? – спросила она. И ее голос, обычно слишком громкий, сейчас звучал шепотом.
– Правда.
– Я ведь совершенно обыкновенная девушка.
– Нет, вы необыкновенная.
– Обыкновенная.
– Вы красивая.
– Нет, некрасивая.
– Вы нежная.
– Нет, – качала она головой.
– От вас исходит ласка и доброта.
– Нет, нет, нет, – качала она головой.
– Я знаю, какая вы. Я знаю это лучше вас.
– Вы ничего не знаете.
– Знаю.
Доверие, излучаемое глазами Бертлефа, было точно чудодейственная купель, и Ружена мечтала только о том, чтобы этот взгляд омывал ее и ласкал как можно дольше.
– Я правда такая?
– Правда. Я это знаю.
Это было прекрасно до головокружения: она чувствовала, что в его глазах она была тонкой, нежной, чистой; она чувствовала себя благородной, как королева. Вдруг ощутила себя будто сотканной из меда и душистых трав. Она стала для самой себя до влюбленности приятной. (Боже, ведь с ней никогда не случалось такого: быть для самой себя так сладостно приятной!)
– Но вы же правда меня не знаете, – неустанно повторяла она.
– Я знаю вас давно. Я давно смотрю на вас, но вы о том и не ведаете. Я знаю вас наизусть, – говорил он, пальцами касаясь ее лица. – Ваш нос, вашу улыбку, едва обозначенную, ваши волосы…
А потом он начал расстегивать ей платье, она не сопротивлялась, только смотрела в его глаза, завороженная взглядом, который обступал ее как вода, сладкая вода. Она сидела против него с обнаженной грудью, наливавшейся под его взором, и жаждала, чтобы он смотрел на нее и осыпал восторгами. Все ее тело повернулось к его глазам, как подсолнух к солнцу.
Они сидели в комнате Якуба, Ольга что-то рассказывала, а Якуб убеждал себя, что пока есть еще время. Он может еще раз пойти в дом Маркса и, если девушки там не застанет, побеспокоить Бертлефа в соседних апартаментах и спросить о ней.
Ольга рассказывала что-то, а он мысленно переживал тягостную сцену: запинаясь, он что-то объясняет сестре, чем-то оправдывается, извиняется и старается выманить у нее таблетку. Но потом, словно устав от своего воображения, которым мучился вот уже несколько часов, вдруг почувствовал, как им овладевает необоримое равнодушие.
