И вдруг пришла мысль, что это была гордыня, мешавшая ему любить эту страну, гордыня благородства, гордыня аристократизма, гордыня утонченности; безрассудная гордыня, ставшая причиной того, что он не любил своих ближних, что ненавидел их, считая убийцами. И он снова вспомнил о том, что вложил незнакомой женщине в тюбик яд и что убийца он сам. Да, он убийца, и его гордыня повержена в прах. Он стал одним из них, он стал братом этих печальных убийц.
Мальчик в больших очках стоял, как каменный, у окна и неотрывно смотрел на пруд. И Якуб подумал, что этот мальчик, ни в чем не повинный, не совершивший ничего дурного, уже родился с плохими глазами и такими они останутся на всю жизнь. И еще мелькнула смутная мысль, что все, что он ставил людям в укор, есть нечто данное, с чем они рождаются и несут с собой до конца, точно тяжелую решетку. И Якуба осенило, что сам он не имеет никакого преимущественного права на благородство и что наивысшее благородство – это любовь к людям, несмотря на то что они убийцы.
В памяти вновь всплыла голубая таблетка, и ему представилось, что он вложил ее в тюбик несимпатичной медицинской сестры как свое оправдание; как свое приобщение к ним; как просьбу принять его в свой круг, хотя он всегда и сопротивлялся тому, чтобы быть к ним причисленным.
Он быстрым шагом пошел к машине, открыл дверцу, сел за руль и погнал к границе. Еще вчера он думал, что это будет миг облегчения. Что он уедет отсюда с радостью. Что уедет из страны, где родился случайно и к которой, по сути, не принадлежит. Но сейчас он знал, что уезжает со своей единственной родины и что никакой другой на свете не существует.
– Не надейтесь, – сказал инспектор. – Тюрьма не раскроет перед вами свои триумфальные врата, чтобы вы вступили в них, как Иисус Христос на Голгофу. Даже во сне не могло мне привидеться, что вы убили эту молодую женщину. Я обвинил вас лишь затем, чтобы вы перестали утверждать, что она была убита.
– Я рад, что ваше обвинение несерьезно, – сказал Бертлеф мирно. – Но вы верно заметили. С моей стороны было неразумно добиваться правосудия по отношению к Ружене от полиции.
– Мне приятно, что вы пришли к согласию, – сказал доктор Шкрета. – Одно может в известной мере утешить нас. Каким бы образом ни умерла Ружена, ее последняя ночь была прекрасной.
– Взгляните на луну, – сказал Бертлеф, – она светит, как и вчера, и превращает эту комнату в сад. Не прошло еще и суток с той поры, как Ружена была феей в этом саду.
– А правосудие поистине не должно нас так занимать, – сказал доктор Шкрета. – Правосудие – не дело рук человеческих. Существует правосудие слепых и жестоких законов, и еще, возможно, есть какое-то высшее правосудие, но того мне постичь не дано. У меня всегда было чувство, что я живу в этом мире
– Как это? – удивилась Ольга.
– Правосудие меня не касается, – сказал доктор Шкрета. – Это нечто вне меня и сверх меня. В любом случае это что-то нечеловеческое. Я никогда не стану сотрудничать с этой омерзительной силой.
– Тем самым вы хотите сказать, – заметила Ольга, – что вообще не признаете никаких ценностей, которые считаются общепринятыми?
– Ценности, которые я признаю, не имеют ничего общего с правосудием.
– Например? – спросила Ольга.
– Например, дружба, – тихо ответил доктор Шкрета.
Все замолчали, и инспектор встал, чтобы проститься с присутствующими. Вдруг Ольгу что-то осенило:
– А какого цвета были таблетки в тюбике Ружены?
– Голубые, – сказал инспектор и добавил с явным интересом: – Но почему вы об этом спросили?
Ольга испугалась, что инспектор читает ее мысли, и быстро проговорила:
– Я видела у нее такой тюбик. Просто интересно, был ли это тот тюбик, который я видела у нее…
Инспектор не читал ее мыслей, он устал и потому пожелал всем спокойной ночи.
Когда он ушел, Бертлеф сказал Шкрете:
– Скоро приедут наши жены. Пойдем их встречать?
– Обязательно пойдем. Примите сегодня двойную порцию лекарства, – заботливо сказал доктор Шкрета, и Бертлеф вышел в соседнюю комнату.
– Вы когда-то давно дали Якубу яд, – сказала Ольга. – В виде голубой таблетки. Он никогда не расставался с ней. Я это знаю.
– Не выдумывайте глупости. Ничего подобного я ему никогда не давал, – сказал доктор Шкрета весьма выразительно.
Из соседней комнаты вернулся Бертлеф, украшенный новым галстуком, и Ольга откланялась.
Бертлеф и доктор Шкрета шли к вокзалу тополиной аллеей.
– Взгляните на эту луну, – сказал Бертлеф. – Поверьте, доктор, вчерашний вечер и ночь были восхитительны.
– Я вам верю, однако вам не следовало бы так развлекаться. Движения, которые в такую ночь неизбежны, для вас поистине рискованны.
Бертлеф не ответил; его лицо светилось выражением счастливой гордости.
– Пожалуй, вы в отличном настроении, – сказал доктор Шкрета.
– Вы правы. Если я сделал последнюю ночь ее жизни прекрасной, я счастлив.
– Знаете что, – неожиданно сказал доктор Шкрета. – Я давно хочу обратиться к вам со странной просьбой, но все не решаюсь. А сегодня, похоже, такой удивительный день, что я, пожалуй, решусь…
– Говорите, доктор!
