Ленка на другой стороне корыта сердито зыркнула глазами и скривилась. Она упорно не разговаривала со мной, а если в чём-то нуждалась, то окликала свою товарку Настю и бросала фразу вроде: «Настюха, передай той, чтоб взяла мыло».
«Той», разумеется, была я — москвичка, от которой Ленка воротила нос. Не знаю, чем ей так насолили москвичи, но при любом упоминании столичных жителей Ленкин рот кривился в презрительную усмешку. Даже Ленкина подруга Настюха не стремилась встать с ней к одному корыту. Я старалась не встречаться глазами с Ленкой и завидовала девчатам, которые сумели крепко сдружиться и выполняли свои нормы в четыре руки, не разделяя стирку на «твою» и «мою».
Впрочем, отсутствие общения с Ленкой вполне компенсировалось общением с соседками справа и слева — Ирой из Весьегонска и Оксаной из Харькова, которая во время работы ухитрялась негромко напевать мелодичные украинские песни. Дружба на фронте — первейшее дело, без неё врага не победить.
Я подтянула к себе полу маскхалата и шлёпнула её на ребристую поверхность стиральной доски. От натуги спину привычно заломило тягучей болью, словно я выкручивала в воде не бельё, а собственный позвоночник. К вечеру заноют руки, и я всю ночь буду стараться пристроить их поудобнее и баюкать, уговаривая потерпеть до утра. На облезшие ногти я давно не обращала внимания, с грустной насмешкой вспоминая, как в школе мы с подружкой полировали ногти кусочком старого кожаного ремня, чтобы стать красивее.
Милое, прекрасное довоенное счастье с мамой, папой, подружками, глупыми ссорами и пустыми обидами — как же ты далеко, не вернуться к тебе, не дотянуться!
— «Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная», — затянула Оксана, и я негромко начала подпевать, чувствуя, как мотив песни вплетается в мерные движения стирки и отгоняет прочь усталость.
За время нашего отступления накопились груды белья, да ещё стирку постоянно подкидывал госпиталь, что располагался в километре от нашего отряда.
Маскхалат топорщился в корыте тяжёлыми волнами, и, чтобы намокшая ткань не сползала на дно корыта, мне приходилось налегать на доску всей грудью.
Пока я копошилась с маскхалатом, Ленка легко отбрасывала в таз одну гимнастёрку за другой.
«Всегда мне достаётся самое тяжёлое», — недовольно пробубнила я про себя и внезапно почувствовала неладное. Прижимая к груди мокрые руки, Ленка уставилась в одну точку в корыте и как-то странно покачивалась из стороны в сторону. В широко раскрытых глазах плескался ужас, и одна щека конвульсивно подёргивалась.
Чтобы понять, чего она испугалась, я склонилась над корытом и взвизгнула:
— Ой, мамочки!
Оксана оборвала песню.
В корыте, в кровавых ошмётках полевой гимнастёрки, лежала оторванная кисть руки с накрепко зажатой гранатой. Я чётко видела выдернутую чеку и почерневшие от мороза ногти. Засохшая на запястье кровь казалось грязной красной манжетой с истерзанным краем.
Должно быть, я закричала, потому что волна тревоги, прокатившаяся по палатке, разом установила напряжённую тишину.
Прачки бросали корыта и подбегали к нам, гомоня, как растревоженный улей:
— Что случилось? Ульяна, что там у вас?
К Ленке никто не обращался, и я горячечно затарахтела:
— Тут граната! В руке! Без чеки. Сейчас взорвётся! Бегите все отсюда! Бегите!
— В чьей руке? В твоей? Что здесь происходит? — раздался холодный голос от входа в палатку. Я увидела бесстрастное лицо лейтенанта Фролкиной. Откинув в сторону полог, она стояла по-королевски прямо и, подняв бровь, смотрела на наше хаотичное движение.
Под её взглядом я сдвинулась в сторону и указала на корыто.
— Там…
Широким шагом Фролкина подошла к корыту, глянула на руку с гранатой. Медленно оттаивая, фиолетовая кожа оторванной руки посветлела в тепле и на фоне кровавой воды смотрелась особенно жутко.
Надо отдать должное Фролкиной — она молниеносно оценила ситуацию и коротко бросила:
— Все вон из палатки. Немедленно.
Никакой паники не было. Цепочкой, спокойно, молча, без криков и суеты, мы вышли из палатки и сгрудились неподалёку. Рванёт так рванёт! Прощай, палатка! Главное, что никто не пострадал. Вдалеке у госпиталя играла гармонь, чуть поодаль буксовала полуторка со снарядами. Молча, сосредоточенно мимо прошагал взвод разведки в белых накидках. Я успела мельком подумать, что скоро нам принесут их маскхалаты отстирывать от крови, и мысленно попросила: «Господи, пусть их никого не ранят и не убьют».
Несколько минут в ожидании, пока появится Фролкина, ледяными каплями повисли на ветвях берёз, между которыми мы протянули верёвки для сушки белья. Ветер гнал тучи в сторону фронта, словно собираясь обрушить на врага залпы из снежных орудий. Жаль только, что непогода доставалась всем поровну, и нам, и немцам.
— Товарищ лейтенант, вы там живы? — выкрикнула Вика, притаптывая снег калошами на босу ногу.
Побросав котлы, к нам со всех сторон бежали ездовые:
— Девчата, что там у вас?
— Граната в корыте, — отрывисто сказала я, и в этот момент в проёме палатки показалась Фролкина.
