На фоне будто похолодевшего звездного неба вдруг засияли цветные сполохи. Они переливались широкой лентой и казались объемными, словно в 3D. Они завораживали — отвести взгляд было категорически невозможно. Такого я не видел даже «в мирное время» в Московском планетарии! И тут из замаскированных колонок полилась музыка. Я сразу узнал ее — это был «Sanctus» из Реквиема Форе. Он как нельзя лучше подходил к мастерски воссозданному полярному сиянию.
Под
Почитайте, как сам профессор описал этот номер из Реквиема своего любимого композитора (перевод мой, не обессудьте):
Видимо, в таких вот философских стыковках д’Эспозито находил точки соприкосновения своей великой науки со своей великой религией.
Луна, казалось, висела так близко (что значит маленький купол!) и выглядела так объемно и реалистично, что мне захотелось тайком ковырнуть ногтем кратер Аристотель и рассмотреть, наконец, поближе, что же это такое — пресловутый лунный грунт, вокруг которого уже столько лет и такой кипит. Видимо, я и впрямь собрался, потому что Маурицио звонко шлепнул меня по воровато протянутой руке. Я шепотом выругался по-русски и обозвал его кайфоломной машиной, совершенно не задумываясь о том, что в итальянском языке это чисто русское сленговое понятие последних лет не имеет точного перевода. Маурицио хрюкнул от восторга и принялся обдумывать сказанное.
А лекция тем временем продолжалась.
На куполе возникали ломаные контуры созвездий, которые мановением ухоженной ручки нашего лектора принимали привычные с детства аллегорические формы: если Бык — то с рогами, если Рак — то с клешнями, если Горгона — так чтоб со змеями... А вот и мой Водолей — беспечный кудрявый фраер с кувшином, как у донны Розы в классическом ржачном фильме, где «много диких обезьян». Рассматривая, задрав голову, всю эту небесную публику, я чуть было не прозевал финал лекции.
Лючия сказала, что профессор Карло д’Эспозито очень любил жизнь во всех ее проявлениях. Он был веселым толстым человеком, обожавшим как шумное застолье, так и созерцательное одиночество под звездным небом. Он любил Пизу — свой древний город тайных знаний и научных открытий. Он любил свою Италию — с ее неповторимым небом, какого нет больше нигде на земле. Он любил созданный им крошечный планетарий и мог проводить в нем долгие часы. Он просто любил! И пусть память о нем будет с нами, а душа его упокоится в небесных селеньях.
Последние слова Лючия произнесла на фоне первых тактов заключительного номера из Реквиема — «In Paradisum» — «В раю».
Истаяли контуры созвездий. Небесный свод начал медленно поворачиваться.
