На следующий день в гости к Рахиму явился Икишани и вновь заговорил о женитьбе на Луринду. Рахим внимательно выслушал его, потом учтиво ответил, что внучка декума царских отборных стоит куда дороже, чем помощь и добрый совет, а он, Икишани, пока ничего серьезного не предложил в добавок, и если он считает, что он, Рахим, дурак, то уважаемый сосед очень ошибается. Икишани бросило в краску, он молча поднялся и покинул дом.
Вот о чем мечтал Рахим в те трудные дни - о войне! Но и в этом вопросе все складывалось совсем не так, как предполагалось при жизни Навуходоносора. Тот всеми силами пытался оттянуть войну с Мидией, и эта политическая линия была лучшей из всех возможных, обеспечивающей процветание страны. До тех пор, пока на мидийском престоле восседал Астиаг, его шурин и старый соратник, в Двуречье могли не опасаться вторжения с востока. И все же Навуходоносор на всякий случай возвел Мидийскую стену, отгородившую страну от горцев. Этот оборонительный вал был накрепко увязан с системой каналов и искусственных водотоков, а также дорожной сетью, которая встала бы неодолимым препятствием на пути мидийской конницы. Враги просто увязли бы в обширных, умело затопляемых пространствах низинной части долины Тигра и Евфрата.
Отставной декум мечтал о другой войне - короткой, обильной добычей, такой, на которой даже самые ярые его недоброжелатели не смоги бы обойтись без Рахима и подобных ему ветеранов. В этом смысле лучших азимутов, чем на юго-запад, в Египет, или на северо-запад, в Малую Азию, не существовало.
Не тут-то было. Новый правитель на удивление дерзко и оскорбительно повел себя с посланцами Астиага, во дворце открыто заговорили о необходимости устранить угрозу с востока. Более того, в окружении царя не скрывали, что намерены искать союзников. Правитель Мидии крайне болезненно воспринял попытки Амель-Мардука заключить мир на равных с Египтом и его тайные контакты с царем Лидии Крезом *.
От всех этих мыслей у Рахима голова шла кругом. Что означала война с мидийцами, он представлял себе куда лучше, чем самые высокие "царские головы" во дворце. Кампания против восточных варваров, прикидывал Рахим, была бы серьезнейшим испытанием, которое потребует многих усилий от всех жителей страны. К тому же исход этого противостояния был непредсказуем. Советники нового царя утверждали, что система равновесия, установленная Навуходоносором, изжила себя и угроза с востока неотвратима. Даже если и так, какой смысл трубить об этом на всех перекрестках и самим нарываться на неприятности? Рахим опасался, что подобные "мудрецы" доведут дело до того, что воевать придется на своей территории против изощренного, могучего противника.
Кому нужна была такая война?! То ли дело прогуляться по небольшим государствам Малой Азии.
Прибавьте к этому горечь, которую испытал Рахим после разговора с Набузарданом. Надменность, а порой и нескрываемая грубость отставного полководца камнем легли на печень, но ещё больше его огорчил отказ понять его. Его озадачил бездумный ответ такого разумного человека, каким казался Набузардан, его нежелание разобраться в причинах, побудивших бывшего начальника личной охраны царя обратиться к ближайшему другу великого Кудурру.
Жизнь, переполненная суетой, крючкотворством, лицемерием, сутяжничеством, круто замешанная на коварстве, превратившаяся в погоню за имуществом, чинами, добычей, с чем Рахиму пришлось столкнуться после отставки, - была ему в новинку. В этих водах он чувствовал себя новичком, едва-едва способным держаться на плаву, и все равно сдаваться не собирался. Надеялся, что опыта, разума, помощи друзей ему хватит. В каких передрягах удалось выжить, в какие тайны и заговоры был посвящен, сколько судеб великих обломилось рядом с ним, а он сумел вывернуться, сумел устоять. Неужели теперь сдрейфит, позволит печали - этой спутнице нищеты и унижения - одолеть себя?
В те дни его стали донимать сны, переносившие его в ту пору, когда он, юнец, был продан отцом в армию. Вспоминался отец Бел-Усат, его мать, братья...
