В Вавилоне стоял сильный зной, так что даже ночью Нур-Син и Луринду, спасаясь от духоты, вынуждены были укладываться на бурдюках с холодной водой.
— Может, возьмем рабыню, — предложил Нур-Син. — Она родит нам сыночка. Я буду любить его, как родного.
— Но рабыня будет рядом, — возразила жена. — Или после появления ребенка ты хочешь ее продать?
Она помолчала, потом добавила.
— Я не хотела бы, чтобы со мной поступили также. Боги нас накажут, если мы отлучим ребенка от матери.
Вновь наступила тишина. Наконец Луринду с силой затормошила мужа, шепнула.
— Ты езжай, ни о чем не беспокойся. Я что-нибудь придумаю.
Она положила голову ему на грудь, поинтересовалась.
— Это не опасное путешествие?
— Нет, трудное. Придется много скакать верхом, много говорить, много слушать. Давай не будем спешить, родная. Решим, когда я вернусь. Писать тебе я буду во дворец. Главный сборщик налогов и хранитель царской почты будет извещать тебя, когда в Вавилоне получат весточки. Ты должна помнить Балату. Мы встречали его в цитадели, когда он явился туда вместе с Набонидом. Такой высокий, вальяжный, с ухоженной бородой. Смотри, Луринду, говорят, он очень охоч до молоденьких женщин, — тихо рассмеялся Нур-Син.
— Ты не веришь мне?
— Верю, родная моя, прекраснозубая.
Путь Нур-Сину выдался не близкий. Сначала вверх по Евфрату, затем по его притоку Балиху до Харрана, где по приказу Набонида писец-хранитель музея осмотрел городские укрепления, башню и храм Эхулхул, посвященный богу Сину.
Город представлял собой жалкое зрелище. После разгрома, которому его подвергли в дни царствования Набополасара, Харран так и не восстановил былое величие. Город был свят присутствием в нем жилища божественной Луны, однако более недостойного обиталища, какое могли предоставить люди небожителю, Нур-Сину встречать не приходилось. Грязный, украшенный дешевыми бронзовыми подсвечниками и штопаными, местами рваными, священными покрывалами храм напоминал скорее хлев, чем святилище того, кто упавших поддержка, неба осветитель. Скульптурное изображение первородного сына Эллиля Сина также пребывало в плачевном состоянии. То же самое можно было сказать о ступенчатой пирамиде, — издали, при подъезде со стороны Евфрата, она скорее напоминала скособоченный земляной холм, чем дом бога. Террасы местами осели, кромки округлились, в глаза шибали померкшие проплешины, где отлетели покрытые глазурью плитки. На величественном, ведущем на вершину башни торжественном лестничном пролете нельзя было сыскать ухоженную, без трещин и щербин ступеньку. Жрецы дракона всех капищ, всевидящего Сина, жаловались, что отпускаемое для города и храма золото и серебро шло в основном на укрепление и ремонт цитадели.
Священнослужители ныли: Харран стоит на отшибе, царь Амель-Мардук вообще всякие иные святилища, кроме Эсагилы в Вавилоне, презирал, новый правитель сюда глаза не кажет, областеначальник своевольничает.
Нур-Син составил доклад для Набонида, передал его гонцу, а заодно и длинное письмо к Луринду, в котором не жалел слов, чтобы описать чувства, которые он испытывал со дня разлуки с желанной. Изложил в стихах. Начал так:
