Когда на гребне вала мятежа
Вознесся я на трон владык валузских,
Убил тирана и с его главы
Сорвал корону древних властелинов,
То вместе с ней сорвал я и тебя,
Как спелый плод, созревший, сочный, сладкий,
Мой давний сон, заветная мечта,
Валузия, великая держава.
Ни разу не был в женщину влюблен,
И вот теперь, как в женщину, влюбился
В тебя одну, Валузия моя,
Страна-колдунья... Ты — владенье снов,
Очарований, чар и чародейства,
Край призраков, теней забытых царство!
Я — Кулл! Я — царь! Тобой владеть я буду,
Как долженствует мужу и царю.
Я всю тебя возьму — твои просторы,
Богатства, тайны древние твои,
Труды людей, сокровищ древних клады,
Проклятья магов, знанья мудрецов,
Дворцы, руины, храмы, города,
Долины, горы, реки и ущелья,
Все песни ветра, голоса лесные
И солнца луч на чашечке цветка.
Я все тебе отдам: мою отвагу,
Мой меч, мой разум, душу, плоть и кровь!
Валузия моя, моя любовь...
“The King and the Oak”
Тонуло солнце в закатной крови, и ночь вставала стеной.
С мечом на поясе ехал царь глухой дорогой лесной.
Кружили коршуны в вышине, в небесах несли караул,
И миру ветра разносили весть: “Вот к морю едет царь Кулл!”.
Утонуло солнце в своей крови, погребальным костром горя,
И встал серебряный череп луны, чары свои творя.
И в свете призрачном ожил лес, словно духов зловещих рать,
Которую демоны лунных чар сумели в ночи собрать.
Да, ожил каждый дуплистый ствол, любой узловатый сук,
И деревья ветви тянули к царю, точно тысячи жадных рук.
Тут, вырвав корни свои из земли, будто восставший труп,
Шагнул и Куллу путь преградил старый могучий дуб.
На лесной дороге схватились они, царь и ужасный дуб.
Был безмолвен бой, и лишь хрип порой срывался у Кулла с губ.
Ведь были тут не нужны слова и бессильна людская речь,
И игрушкой жалкой в стальной руке верный сломался меч.
А леса сумрачный хор им пел напев, леденящий кровь:
“Мы правили здесь до прихода людей, и править мы будем вновь!”.
Исчезнет в безвременье древний мир... Ведь кто силен, тот и прав.
Вот так пред воинством муравьев склоняется царство трав.
До рассвета длилась эта борьба, как жуткий ночной кошмар,
И Кулла ужас вдруг охватил пред силою древних чар.
Но утро пришло, и вот уже заря улыбнулась спящей земле,
И были руки его в крови на холодном мертвом стволе.
Очнулся он. Свежий ветер гнал зеленого леса шум,
И молча Кулл продолжил свой путь, полон глубоких дум.
Это было у края земли, где вели
Твердь и море извечный свой спор,
Там, где волны на приступ, как воины, шли,
Покидая родимый простор.
Вал за валом вставал, словно смерти искал,
Разбиваясь о берег морской.
Ехал берегом Кулл меж утесов и скал,
Непонятно охвачен тоской.
Ехал вслед за царем на буланом коне
Сам прославленный Брул Копьебой,
Размышляя о долгой, жестокой войне,
Вспоминая последний свой бой.
Тучи тучными тушами в небе ползли,
И пучина была глубока,
И утесы — гранитные кости земли —
Подымались кругом из песка.
И решил отдохнуть у подножья тех скал
Истомленный усталостью Кулл...
Брул костер разложил и коней расседлал,
Царь прилег на песок и уснул.
Резко чайки кричали, и бился прибой
В берега, как и будет во век...
И увидел такое тут Брул Копьебой,
Что еще не видал человек.
Выходила из моря живая гора,
Непомерно огромная тварь,
Направляясь туда, где лежал у костра
Мирно спящий Валузии царь.
Все выше и выше со мрачного дна
Возносясь над бурной водой,
Неотвратно, как смерть, приближалась она,
Черной глыбой средь пены седой.
Вот пала на берег гигантская тень.
— Валка! — только и выдохнул Брул,
И от этого звука, как чуткий олень,
Вмиг вскочил пробудившийся Кулл.
Распрямился пружиной — и меч наголо!
В сердце кровь, как огонь горяча...
Солнце тусклое бледное пламя зажгло
На клинке боевого меча.
Был могучим размах развернувшихся плеч,
Но раздался лишь скрежет и звон.
Выбил искры из шкуры чудовища меч,
Словно в камень ударился он.
Точно адский огонь чешуя горяча
И тверда, словно вечный гранит.
От зубов и клыков, от огня и меча
Жизнь чудовища верно хранит.
А оно облизнулось, смотря на царя
Как на некую редкую сласть.
Запылали глаза, дикой злобой горя,
И разверзлась ужасная пасть.
Нависало над ними оно, как гора,
Выше скал всех на добрую треть,
И подумал тут Брул, что, как видно, пора
Им обоим пришла умереть.
Кулл увидел, что меч чешую не берет.
Охватил его яростный гнев
И могучим прыжком он рванулся вперед,
В пасть врага, словно бешеный лев.
Меч вонзился в живую упругую плоть
— В тот удар Кулл все силы вложил —
И все глубже входил, и добрался он вплоть
До сплетения жизненных жил.
Испустила тут тварь оглушительный вой,
Пал ничком обезумевший Брул,
И из пасти отверстой явился живой
Царь Валузии, яростный Кулл.
Следом хлынула кровь, как пурпурный сок,
И кровавым заката был луч,
Что окрасил внезапно холодный песок,
Пробираясь меж сумрачных туч.
И следили они, жаждя смерти врагу,
Пикт отважный и доблестный царь,
Как под грохот валов на пустом берегу
Издыхает ужасная тварь.
А потом оседлали горячих коней
И поехали медленно прочь.
И шумела пучина. И чайки над ней
Замолчали. И близилась ночь.
Мы в поход идем, на Змея
