«Полечка» легкое шептание и убаюкивание накрыло вместе с подушкой, когда мать укладывала на ночь и вместо колыбельной решила меня задушить. У нее не вышло, я рефлекторно пнула ее в живот, и она с припадком бросилась в тот шкаф, но оставила дверцы открытыми.
«Полечка, Полечка, Полечка» быстро повторяющееся как мантра доносилось шипение из того шкафа всю ночь в ожидании, когда я засну чтобы попытать удачу вновь. У нее и тут ничего не вышло.
«Полечка» издевательски певчее въелось в меня вместе с бутыльком кислоты, что вылился мне на шею и оставил сначала ожог третьей степени, а после и ужасный шрам.
Помню и последнее ее «Полечка». Оно было мертвым.
Тогда мне было 10 лет. Я уже ходила в школу, 4 класс, уже могла взаимодействовать с другими, кроме родни. И у меня немного да получалось, в подсознании все чаще стала мелькать мысль что люди могут быть не такими уж плохими. Я возвращалась домой после прогулки с дворовыми ребятами в гаражах. Горло пересохло от бега и разговоров, очень хотелось пить. Я аккуратно зашла в дом и тут же окунулась в гробовую тишину, что было уже чем-то незнакомым для меня. Ладно, отец мог уйти бухать в гаражи к своим мужикам, бабка жила по соседству и вечера проводила за «Пусть говорят», но вот мать…Она всегда была дома. Если же куда-то уходила, то возвращалась быстро. И шум. Присущий ей смех, крики, истерики для психички. Не когда дома не было такой неуютной тишины.
–Мам? – осторожно крикнула я в эту тишину и навострила сразу все свои шесть чувств, если же это очередной приступ.
Скрип половиц предупреждал что я крадусь на кухню чтобы попить и убежать на спасительную улицу. Я зашла в комнату и тут же застыла.
По середине кухни лежала моя мать. Вся окровавленная с порезанными венами на запястьях. Недалеко от ее бездыханного тела кухонный нож. Я медленно перевела взгляд на стену. Там красовались бегающие и прыгающие буквы, нарисованные кровью, кое где не дописанные даже до половины что гласили «Полечка». Куча ласковых имен меня врезались в воспоминания мертвой хваткой.
Пить больше не хотелось. Хотелось бежать, звать на помощь или плакать. Но помощи просить не у кого, а родителям никогда не нравились слезы. Просто же бежать было страшно.
А если я дернусь, и она на меня кинется с ножом?! Очередной приступ? Уловка! Ловушка!
Я стояла так до того времени пока домой не заявился алкаш отец. Неуверенной походкой он прошел на кухню, смачно выругался на картину, с усилием набрал своего собутыльника. Те пришли вскоре и унесли труп матери, мимо меня замершей как статуя.
–Ты тут уберись-ка – скомандовал отец и удалился под предлогом поминания дальше бухать. Для него всего лишь появился повод накатить.
Что-то треснуло. Я это отчетливо слышала. Но не в квартире, где-то в глубине. Так ломается человек.
Не знаю, что делали мои ровесники вечерами, но я отмывала кухню от крови мамы. А следующим утром перед школой резала этим же ножом колбасу на бутерброды. Ибо это был единственный хороший нож в доме.
С одной стороны, я освободилась от вечного страха поймать приступ матери и этого ласкового имени. С другой…она никуда и не делась. После смерти она оставила свой труд воспитания, который вечно искал подвох в своем же имени. Каждый раз, когда меня окликали я натягивалась как струна и сжимала кулаки, а сердце учащенно стучало, во рту же появлялся медный привкус, от которого жуть как тошнило. Если же кто-то произносил «Полечка», то в голове тут же вырисовывались те окровавленные послания мертвой и я ненавидела себя за это.
Я ненавидела свое имя и не знала, что делать с этой сильной ненавистью к части самой себя, что переполняла и топила. Казалось, я погружаюсь в пучину безумства, вечного подвоха от этого ласкового варианта и страха. Тогда мне впервые помог Виктор. Еще совсем юный и трусливый мальчик с грустным лицом и мягкими волосами черного оттенка. Среди всей тьмы и жестокости этот светлый и неуверенный момент запомнился мне ярким мгновением.
Это был 5 класс. За свой грубый, вечно ищущий подвох и опасность характер меня избегал весь класс, кроме одного единственного Виктора. Его же избегали за привычную ему трусливость, неуверенность и слабохарактерность. Непонятно почему мы сдружились – видимо побитые жизнью и родителями дети где-то в нас еще теплились и искали утешения в виде понимающего друга. Виктора избивала нарциссичная мать. Мы нашли друг друга в понимании и сочувствии. Жизнь научила его быть внимательным ко всем мелочам в поведении людей. Он заметил, как меня передергивает от имени. Без всяких расспросов он просто предложил мне прозвище, которое бы заменяло мне имя.
–Вампи! – изрек он одушевленно.
–Почему? – покосилась я на него, и вся воодушевленность испарилась от страха. Добрые черные глаза тут же нашли утешения в полу, руки в краях рубашки. Тем же опытом жизнь наделила и меня, и я хорошо знала, что Виктор всего боится особенно людей, боится, что возможно я не одобрю его идею.
