Вампир Арман полностью

Говорили, что на чердаке умер ребенок. Его одежду нашли в стене.

Мне хотелось подняться туда, лечь у стены и остаться одному.

Иногда кто-то замечает ее призрак. Но никто из этих вампиров, в общем-то, призраков видеть не умел, во всяком случае, так, как я. Не важно. Я не искал общества того ребенка. Мне только хотелось там лечь.

Затягивать пребывание рядом с Лестатом бесполезно, это никому пользы не принесет. Я пришел. Я выполнил свой долг. Я ничем не мог ему помочь.

Вид его пронзительных, сосредоточенных, застывших глаз заставлял меня нервничать; на душе у меня было спокойно, меня переполняла любовь к моим близким – к своим смертным детям, к моему темноволосому Бенджи и нежной гибкой Сибель, но у меня пока не хватало сил их забрать. Я ушел из молельни.

Я даже не заметил остальных присутствующих. Весь монастырь превратился в обитель вампиров. Не то, чтобы он казался диким или заброшенным, но я не заметил, кто оставался в молельне, когда я уходил.

Лестат лежал в прежней позе на мраморном полу молельни перед огромным распятием, на боку, с расслабленными руками, правая ладонь под левой, пальцы слегка касаются пола, как будто намеренно, хотя ни о каким намерениях и речи быть не могло. Пальцы правой руки изогнулись, образовывая впадинку в ладони нам, куда падал свет, что тоже казалось осмысленным жестом, хотя никакого смысла здесь не было. Просто сверхъестественное тело, лежащее на полу, лишенное воли и способности двигаться, не более исполненное смысла, чем лицо, чье выражение было почти вызывающе разумным, учитывая, что Лестат не двигался уже много месяцев.

Высокие витражи надлежащим образом зашторивали из-за него перед рассветом. По ночам в них отсвечивали все чудесные свечи, расставленные между изящными статуями и реликвиями, наполнявшими этот когда-то священный божественный дом. Под высокими сводами маленькие дети слушали мессу; священник у алтаря распевал латинские слова.

Теперь оно принадлежало нам. Ему – Лестату, мужчине, лежавшему без движения на мраморном полу.

Мужчине. Вампиру. Бессмертному. Сыну Тьмы. Любое из этих слов отлично ему подходит.

Оглянувшись на него через плечо, я, как никогда, почувствовал себя ребенком. Такой я и есть. Я вписываюсь в это определение, как будто оно во мне закодировано, как будто это единственная возможная для меня генетическая схема.

Когда Мариус сделал меня вампиром, мне было, наверное, лет семнадцать.

К тому моменту я перестал расти. Целый год я оставался пять футов шесть дюймов. У меня изящные, как у женщины, руки, и я, как мы выражались в то время, в шестнадцатом веке, был безбородым. Не евнухом, нет, конечно, нет, отнюдь, но еще мальчиком.

В те времена было модно, чтобы мальчики были такими же красивыми, как девушки. Только теперь мне кажется, что в этом есть какой-то смысл, и то потому, что я люблю своих собственных детей: Сибель с длинными ногами девочки и грудью женщины, и Бенджи с круглым напряженным арабским личиком.

Я остановился у подножия лестницы. Никаких зеркал, только высокие кирпичные стены с ободранной штукатуркой, стены, которые только Америка может счесть старинными, потемневшие от сырости – кипящее новоорлеанское лето и влажная промозглая зима, зеленая зима, как я ее называю, потому что листья с деревьев здесь практически никогда не опадают.

Я родился в стране вечной зимы, если сравнивать ее с этим городом. Неудивительно, что в солнечной Италии я совершенно забыл о своих истоках и приспосабливался к жизни по образцу новой жизни у Мариуса. «Я не помню». Только при этом условии можно было так полюбить порок, так пристраститься к итальянскому вину, обильным трапезам и даже к ощущению теплого мрамора под босыми ногами, когда комнаты палаццо самым грешным, безнравственным образом разогревались бесчисленными каминами Мариуса.

Его смертные друзья… такие же люди, каким был и я… без конца бранили его за траты: дрова, масло, свечи. А Мариус признавал только самые изысканные свечи, из пчелиного воска. Для него имел значение каждый аромат.

Прекрати думать об этом. Теперь воспоминания не причинят тебе вреда. Ты пришел сюда для дела, теперь с ним покончено, пора найти тех, когда ты любишь, твоих юных смертных, Бенджи и Сибель, и жить дальше. Жизнь – уже не театральная сцена, где вновь и вновь появляется призрак Банко, зловеще усаживаясь за столом. У меня болела душа.

Наверх. Полежать немного в кирпичном монастыре, где нашли одежду ребенка. Лечь рядом с ребенком, убитом в монастыре, как утверждают сплетники-вампиры, новые привидения этих залов, пришедшие посмотреть, как спит сном Эндимиона великий Вампир Лестат.

Я не чувствовал никакого убийства, одни нежные голоса монахинь. Я поднялся по лестнице человеческим шагом, предоставив телу возможность обрести свой человеческий вес. За пятьсот лет я научился таким трюкам.