хотя невменяемость моя не доказана и вообще недоказуема.
Разумеется, в глубине души я уязвлен таким обращением; разумеется также, что я не
позволяю себе возмущаться вслух: оправдываться в таких случаях – значит признать себя
виновным.
Предупреждаю тебя: не пытайся меня вызволить. Во-первых, я этого и не прошу, так как
убежден, что обвинения отпадут сами собой. Во-вторых, вытащить меня отсюда было бы
нелегко. Если я дам выход своему негодованию, меня немедленно объявят буйнопомешанным.
Если же я наберусь терпения, сильное волнение, вероятно, усугубит мое тяжелое состояние;
впрочем, будем надеяться, что этого не случится. Вот почему я прошу тебя настоящим письмом
ни во что не вмешиваться и дать событиям идти своим ходом.
Знай, что твое вмешательство лишь запутает и усложнит дело.
Тем более что ты и сам понимаешь: покамест я совершенно спокоен, но новые
переживания легко могут довести меня до нового приступа.
Ты, конечно, отдаешь себе отчет, каким ударом обуха по голове оказалось для меня то,
что здесь так много подлецов, способных всей стаей наброситься на одного, да еще больного
человека.
Словом, твердо помни, что хоть я испытал тяжелое нравственное потрясение, но
стараюсь держать себя в руках и не поддаваться гневу.
К тому же, после перенесенных мною приступов опыт обязывает меня смириться.
Поэтому я решил терпеть.
Повторяю, самое важное для нас, чтобы ты сохранял хладнокровие и не бросал дела.
После твоей свадьбы мы во всем разберемся, а сейчас будет лучше, если ты оставишь меня в
покое.
Я убежден, что г-н мэр, равно как и комиссар, стоят на моей стороне и сделают все от
них зависящее, чтобы эта история закончилась благополучно. Здесь мне, в общем, неплохо,
хотя, конечно, не хватает свободы и еще многого.
Кстати, я им объявил, что мы не в состоянии пойти на новые расходы, а без денег я
никуда не могу переехать, и что я не работаю вот уже три месяца, хотя мог бы работать, если
бы мне не мешали и не раздражали меня.
Как себя чувствуют мама и сестра?
Поскольку у меня нет никаких развлечений – мне не дают даже курить, хотя остальным
пациентам это не возбраняется, – поскольку делать мне нечего, то я целыми днями и ночами
думаю о тех, кого знавал.
Сколько горя – и, можно сказать, ни за что!
Не скрою от тебя, я предпочел бы сдохнуть, лишь бы не быть причиной стольких
неприятностей для других и самого себя.
Что поделаешь! Страдай и не жалуйся – вот единственный урок, который надо усвоить
в этой жизни.
Теперь вот еще что: если я снова возьмусь за живопись, мне, естественно, понадобится
моя мастерская и обстановка; отказываться от них нельзя – у нас слишком мало денег, чтобы
еще раз начать все сызнова.
Снова же поселиться в гостинице мне не позволит моя работа; словом, у меня должно
быть постоянное жилье.
Если милые арлезианцы опять подадут на меня жалобу, я отвечу им тем же, и у них
останется один выход – пойти на мировую и возместить мне потери и убытки, которые я понес
из-за их невежества и по их вине.
Если бы даже – не говорю, что это совершенно невозможно – я по-настоящему сошел
с ума, со мной, во всяком случае, должны были бы обходиться по-иному: дать мне возможность
гулять, работать и т. д.
На этих условиях я бы смирился.
Но до этого дело еще не дошло, и если бы мне дали покой, я давно бы уже поправился.
Меня попрекают тем, что я курил и пил, но сами эти трезвенники лишь обрекают меня на новые
несчастья. Дорогой брат, самое лучшее, что мы можем сделать, – это смеяться над нашими
личными маленькими горестями, а заодно и над великими горестями жизни человеческой.
Примирись с этим по-мужски и, не сворачивая, иди к своей цели. В современном обществе мы,
художники,– пропащие люди. Как мне хочется послать тебе свои картины, но всё под замком,
а вокруг меня засовы, полиция, служители. Не выручай меня – всё устроится без твоего
вмешательства. Извести о случившемся Синьяка, но предупреди, чтобы он, пока я не напишу
снова, ни во что не совался – это все равно что сунуть руку в осиное гнездо…
Это письмо целиком прочту г-ну Рею. Он не ответствен за то, что случилось, так как в
это время сам был болен. Он, несомненно, тоже напишет тебе. Мой дом опечатала полиция.
Если в течение месяца ты не получишь никаких известий непосредственно от меня,
действуй; но пока я буду писать, выжидай.
Я смутно припоминаю, что мне приносили заказное письмо от тебя, за которое меня
заставляли расписаться, но я не захотел, так как из подписи устроили целую историю; больше я
об этом письме не слышал.
Объясни Бернару, что я просто не мог ему ответить: написать здесь письмо – целая
проблема, в тюрьме в таких случаях и то не больше формальностей. Попроси его
посоветоваться насчет меня с Гогеном и крепко пожми ему за меня руку…
Пожалуй, я зря написал тебе – боюсь тебя скомпрометировать и помешать тебе в том,
что сейчас самое для нас главное. Не волнуйся, все устроится – такое вопиющее идиотство не
может тянуться долго.
Я надеялся, что г-н Рей зайдет ко мне и я успею поговорить с ним до отправки письма,
по он так и не явился, хоть я велел ему передать, что жду его. Еще раз прошу тебя соблюдать
