спокойны, что, глядя на них, душа радуется. Однако стоило Син услышать болтовню Терстеха,
как она увяла, словно лист осенью, да и я тоже.
Я снова разговаривал с врачом, и он дал мне кое-какие лекарства, чтобы по возможности
ускорить мое выздоровление. Я становлюсь сильнее, и лихорадка постепенно проходит.
Теперь, из-за Терстеха, я хочу поскорее послать письмо отцу и маме, хотя, на мой
взгляд, предпочтительнее было бы сделать это попозже. Как только ты пришлешь деньги, то
есть около двадцатого, я напишу домой, хотя охотнее бы подождал, пока они переедут и Син
окончательно окрепнет.
Даже сейчас я считал бы более полезным, куда более полезным, подождать, однако
Терстех, видимо, вынудит меня поторопиться.
То, что я пошлю отцу деньги на дорогу, явится, по-моему, доказательством моего
расположения к нему и небольшим знаком внимания, которое, надеюсь, даст нашим понять, что
я ими дорожу.
Словом, напиши мне поскорее, брат, и если все случившееся явится для нас причиной
того, что мы еще сильнее привяжемся друг к другу и еще больше проникнемся взаимным
пониманием и доверием вместо того, чтобы разлучиться из-за вмешательства Терстеха или
иного постороннего лица, я не буду сожалеть о неприятностях, которые мне принесло
сегодняшнее утро. Каков бы Терстех ни был с другими, а я охотно верю, что он лучше, чем
кажется, – для меня он непереносим. Будь на то его воля, я стал бы несчастным и конченным
человеком. Я уверен, что он совершенно невозмутимо смотрел бы, как тонет Син и т. д., да еще
сказал бы, что это – благодеяние для цивилизованного общества.
Если бы и я потонул одновременно с нею, мне было бы все равно. Ибо в тот день, когда
мы снова встретились в больнице у колыбели младенца, мы в достаточной мере осознали, что
обе наши жизни – одно целое.
Полно, брат! Довольно ломать над этим голову. Лучше спокойно заниматься своей
работой, поправляться и мирно существовать изо дня в день.
Нас с Син связывает любовь, нас с нею связывает обет взаимной верности.
А в такие вещи, Тео, людям не подобает вмешиваться, потому что это – самое святое,
что есть в жизни.
Мы с Син хотим одного – чтобы наши дела не обернулись чересчур драматически; мы
слишком полны новой жажды жизни, слишком полны желания работать, трудиться, чтобы не
постараться любой ценой избежать крайностей.
Но если многие, а в особенности ты, разделят в отношении нас точку зрения Терстеха,
нам не выдержать, и дело может кончиться очень печально.
Если же все окажется в порядке, мы будем продолжать борьбу здесь, то есть будем
работать. На первый взгляд такой способ борьбы может показаться очень однообразным и
повседневным, но это далеко не так – чтобы яростно атаковать и упорно защищаться, всюду
требуются мужество и энергия. Мы продержались всю зиму, а теперь, с божьей помощью, опять
немного продвинемся вперед. Я говорю «с божьей помощью», потому что благодарен богу за
тебя и за ту поддержку, которую получил и продолжаю получать от тебя.
Терстех – человек энергичный, но я надеюсь, он не станет тратить свою энергию на то,
чтобы преследовать нас с Син, или на что-нибудь еще в этом же роде. Быть может, он сам
поймет, что не вправе вмешиваться, и спокойно отойдет в сторону. Ему нет до меня никакого
дела, я ему, в сущности, совершенно безразличен, и он поступает так лишь потому, что надеется
тем самым сделать приятное и оказать услугу дяде Сенту и нашему отцу. Мои же интересы и
чувства он не щадит и нисколько с ними не считается. Он приходит ко мне в дом, смотрит на
женщину, которая держит у груди ребенка, с таким выражением, что та содрогается, и, не
сказав ей ни единого приветливого слова (что делают по отношению к молодой матери даже
тогда, когда ее не знают), спрашивает меня: «Это твоя модель или что-нибудь другое?»
Послушай, это же и бесчеловечно и неделикатно!
Я сам не всегда бываю вежлив с людьми, но я во всяком случае посчитался бы со
слабой, маленькой женщиной. О рисунках, о мастерской и пр. Терстех не упоминает пи словом,
но тем больше разглагольствует о моем дяде в Принсенхаге, человеке, которым я совершенно
не интересуюсь и с которым не имею ничего общего, а также о моем отце, решив a priori, что я
с ним не в ладах, хотя наши отношения давно уже улучшились.
Ну, довольно, мой мальчик. Напиши только мне поскорее. Поверь, что сердечное письмо
от тебя исцелит меня гораздо быстрее, чем все пилюли и т. п. Что же касается моего здоровья,
то Терстех не врач и ничего не понимает в моем организме; когда мне понадобятся сведения на
этот счет, я обращусь к своему доктору, а покамест решительно отказываюсь обсуждать такие
вопросы с Терстехом.
Совершенно очевидно, однако, что трудно придумать более удачный способ причинить
вред как Син, так и мне, чем то посещение, которого мы удостоились. Всемерно избегать
повторения его – вот первый рецепт, который мне придется себе прописать. Никогда ни один
врач не говорил мне в таком тоне, как осмелился это сделать Терстех сегодня утром, что во мне
есть нечто ненормальное, что я не способен мыслить и что голова моя не в порядке. Да, ни один
