Честно говоря, Александр лучше бы как раз постоял на ветру, или посидел бы на камне, подождал бы вдовицу. Но, уж ладно – вошел. И тут же едва не задохнулся от вони! Ну, конечно – помещение для скота и уборная отделялись от жилого покоя лишь тонюсенькой плетеной перегородочкой. Скудное же убранство жилища больше напоминало тюрьму. Впрочем, молодой человек и не ждал иного. Скамья, стол, сундук, обложенный круглыми камнями очаг в середине. Едва проникающий сквозь слепые оконца свет. У очага, на специальной глинобитной подставочке – посуда, в основном – деревянная: миски, ложки, кружки. И пара глиняных крынок. Да, еще – медный котел, любовно начищенный до нестерпимого блеска.
– Что, нравится? – парнишка тут же перехватил взгляд. – Небось, у вас, в Британии, таких нету? Да и у нас, не в каждом доме сыщешь такой котелок, отец покойничек его раздобыл как-то… меня еще и на свете не было.
– Да уж, да уж, – Александр присвистнул с деланым восхищением. – ничего не скажешь – шикарная вещь! Прямо, как чайное ситечко.
– Как – что? Ты извини, Александр, но я твою речь понимаю не очень-то хорошо…
Гость расхохотался:
– Ну, так как и я твою! Латынь… она везде по-разному портилась. Ты что же, один у матушки?
– Сейчас – один, – Агуций (так ведь его звали?) угрюмо хмыкнул носом. – Раньше нас пятеро было. Я – самый старший, да еще братец, Амбрук, остальные – девки. Все померли – девки от лихорадки, братец – со скалы свалился. Жалко – помощник бы был. Вот, теперь с матушкой одни. Ниче – народец пропасть не даст. Да и свиньи, слава господу, приплод дают… любишь, небось, свининку?
– Да уж, люблю.
– А не попробуешь! К зиме ближе забивать будем.
– Ну что ж… – Саша развел руками и, сделав невзначай глубокий вдох, закашлялся. – А у вас что, сарая никакого нет?
– Чего?
– Ну, амбара какого-нибудь.
– А! Есть, как раз сразу за домом – я там обычно летом и сплю, на соломе. О! – мальчишка вдруг замолчал и прислушался. – Матушка идет! Небось, с хворостом. Пойду, помогу…
– Агуций! А сколько твоей матушке лет-то?
– Ой… да она старая уже… Я сколько мне-то – точно не знаю, а уж ей… В общем – старушка. И замуж ей никак не выйти, она худая – третий год уже, как не может родить. Кому ж такая нужна-то?
Следом за Агуцием Александр вышел на улицу и, с наслаждением глотнув свежего воздуха, изумленно замер. Во дворе, возле брошенной наземь вязанки, стояла молодая и весьма привлекательная особа – девчонка, на вид лет двадцати, вряд ли больше. Длинные, чуть вьющиеся, золотистые волосы – мечта любой «гламурки» – ярко-синие, как море, глаза, а уж фигурка… ее не могла испортить даже убогая одежонка: серая, подпоясанная чуть ли не простой веревкой, хламида, стелющаяся растрепанным подолом по земле.
– Салве… – опомнившись, любезно поздоровался Саша.
– А! – девушка улыбнулась. – Так ты и есть Александр-бритт? Ну, про тебя Герневий говорил, чтоб ему пусто было?
– Не любишь ты, я смотрю, старосту, – улыбнулся гость.
– А его у нас никто не любит – больно уж скуп. Эй, Агуций, что встал? Давай неси хворост в дом да разожги очаг… будет у нас сегодня похлебка… и еще кое-что!
– Ой, матушка! Неужто куропатку поймала?
– А что ж? Зря я на господском поле силки ставила?
Матушка… ну, надо же! Оф-фигеть!
– Да… и принеси-ка чего-нибудь испить – употела вся, покуда шлялась.
Агуций не заставил себя долго ждать – вмиг возник с кувшином:
– Пей, матушка.
Напившись, златовласка громко рыгнула и с наслаждением вытерла губы… красивые, чуть припухлые, розовые… Протянула кувшин Саше:
– Испей, гостюшка…
Молодой человек, поблагодарив, сделал долгий глоток… А ничего! Очень даже ничего! Холодненькая такая ягодная бражка… похоже, что из крыжовника и малины. Уфф! Сразу и жить стало веселей!
– Ну, как? Вкусно?
– Вкусно… Тебя ведь Августиной зовут, верно?
– Верно, – красавица рассмеялась и вдруг смущенно опустила глаза. – Вдовица я. Давно уже, три года. Колоны мы у господина… правда, он в Августодуруме живет, наезжает нечасто… тут Герневий, староста, за него всем правит, да еще – священник, отец Бенедикт.
– Очень приятный человек, – не преминул заметить Саша.
– Ха, приятный! Между нами говоря – распутник и сластолюб, каких мало! Ни одной женщины не пропустит, мужики его давно уже собирались бить, да так и не побили, потому что трусы все! Трусы и подлецы – только и могут друг с дружкой собачиться.
М-да-а-а… вот, значит, как. Однако добрая женщина эта Августина!
– А бабы их, так и вообще – тьфу! Курицы! Слова доброго не стоят. Все меня промеж собою склоняют, дуры – и косы-то я не заплетаю, и на язык слишком востра, да и вообще, их послушать – так и мужикам прохода не даю. Можно подумать мужики у них – красавцы писаные! Да без слез и не взглянешь!
Александр хмыкнул:
– Тебя послушать, так тут и вообще хороших людей нет.
