Прекрасно понимая это, мудрый и осмотрительный Гейзерих, стремясь избежать ненужного кровопролития на почве межрелигиозных распрей, ограничил сферу действия «вандальской» арианской веры своим собственным народом и примкнувшими к нему иноплеменниками, которых можно было легко узнать по одежде, и утешил своих разгневанных его терпимостью к иноверцам зилотов-священников передачей им православных церквей и дворцов для отправления арианского культа и проживания в достойных условиях. Установленные им таким образом границы между вероисповеданиями и народами, возможно, в отдельных случаях, и нарушались победителями-вандалами, становясь все менее устойчивыми и все более размытыми, когда иные римляне (например, придворные вандальского царя) из оппортунистических соображений «перекрещивались» из православных в ариан. Гейзерих неукоснительно требовал от своего окружения (во всяком случае, от придворных высокого ранга) принадлежности к арианской церкви, отказываясь даже от услуг весьма дельных советников, если те оказывались не готовы к отречению от православия. Спору нет, тем самым он оказывал на них давление. Но разве в наше время в какой-либо стране (причем не только в Африке) кой-где порой не оказывается в тех или иных правительственных или же государственных ведомствах аналогичное давление на желающих служить правительству или же государству «инаковерующих», если не сказать — инакомыслящих, несмотря на все славословия «свободе совести»?
Совершенно иным было положение православных священнослужителей Карфагена и всей завоеванной Гейзерихом Африки. Это положение было сложным, трудным, почти невыносимым. Ибо они были вынуждены, несмотря на все свое блестящее образование и свою искреннюю убежденность в истинности своей веры, оставаться в бездействии, наблюдая за утратой завоеванных православием позиций среди его исповедников, отпадавших от православия из низких, корыстных побуждений, в погоне за доходными местами, за бренными мирскими благами. Не говоря уже о реальных притеснениях, которыми подвергались те или иные епископы-кафолики, не желавшие смиряться с ситуацией, в своих епархиях. И никто не может осудить православную церковь за то, что загнанная арианами-завоевателями в угол, постоянно атакуемая пришельцами-еретиками, притесняемая церковь, полностью осознавая весь масштаб угрожающей ей опасности, сочла необходимым, перейти в контратаку, чтобы защититься. Ибо, как известно, лучший способ обороны — нападение. Гейзерих, в отличие от некоторых своих преемников, смог правильно оценить расстановку сил. Он понимал, что не сможет добиться победы на этом фронте, и потому с самого начала старался не дать разгораться конфликту и по возможности сгладить противоречия. Так, он дозволил православным избрать епископа-кафолика для Карфагена (за что православные подданные Гейзериха не преминули «отблагодарить» царя-еретика яростной антиарианской агитацией, совершавшейся у него на глазах), и вмешивался лишь в тех случаях, когда его верным вандалам угрожала опасность быть совращенными мощной, целенаправленной и весьма искусной пропагандой проповедников враждебной религии. Опасность обращения вандалов в православие возрастала по мере того, как вандальская молодежь во все большей степени овладевала латинским языком, в то время как почти никто из римлян (число льнувших к царскому престолу ренегатов было все-таки не велико, да и не могло быть очень уж большим) не изучал язык своих новых хозяев и не посещал арианские богослужения, ибо не понимал готско-вандальского языка, на котором они совершались. Поэтому православным миссионерам сопутствовал все больший успех в деле обращения «заблудших душ», большинство обращаемых в христианство язычников обращалось ими в кафолическую веру и численное соотношение между арианами и православными в царстве Гейзериха неуклонно сдвигалось в пользу православных. Тем самым создавалось, как писал Готье, существенное ограничение распространению арианства, и без того не слишком распространенного на латинском Западе Римской империи. Германские цари, включая Гизериха, явно осознавали данное обстоятельство. И потому, в общем то, требовали не более чем признания за арианством права на существование.
Если, в данной области, Гейзарих мог лишь вести оборонительную войну, в надежде на то, что укрепившееся, прочное арианское царство постепенно ослабит позиции православных, то, с другой стороны, Внутреннее море теперь, после завоевания Карфагена, заманчиво плескалось у причала. И успехов, добиться которых Гейзериху помешали римляне Карфагена, он теперь мог достичь в борьбе с самим Римом.
Период бездействия вандалов в отношении Рима окончился с достижением новых успехов гуннами. Хотя однозначно подтверждается античными авторами как несомненный факт только договоренность между Гейзерихом и Аттилой лишь относительно одного военного похода — сицилийской авантюры с участием пяти восточноримских полководцев.
