Так были насильственно разделены два успевших тесно сблизиться народа Африки — вандальский и римский. Они даже начали говорить на одном языке, настолько переняв привычки и обычаи друг друга, что, сидя (или возлежа) в обеденном зале, называемом ими обоими одинаково, ели одинаковые кушанья, приготовленные по одинаковым кулинарным рецептам. Вспомним, что писал об этом Эдуард Гиббон: «После того, как три поколения вандалов прожили в достатке и в наслаждениях теплого климата, суровые доблести этого народа исчезли и он мало-помалу сделался самым сластолюбивым из всех народов земного шара (всецело уподобившись в этом афроримлянам — В. А.). В своих виллах и садах, достойных того, чтобы их называли персидским именем земного рая («пардес»-«парадис» — В. А.), вандалы наслаждались прохладой и роскошью, а после ежедневного пользования ваннами, садились за стол, за которым им подавали все, что можно было найти самого изысканного на суше и в морях. Любовь и охота были главными занятиями их жизни, а в свои свободные часы они развлекались пантомимами, бегами колесниц и театральными представлениями, заключавшимися в музыке и танцах.» («Закат и падение Римской империи»). Но внезапно все переменилось, как по мановению волшебного жезла злобного колдуна. Внезапно вандалы вновь стали германским «народом-мигрантом», обреченным, с чадами и домочадцами, пуститься странствовать в поисках нового пристанища (за исключением пошедших, ввиду очевидной безысходности их положения, на императорскую службу). В то время как римляне, оставшиеся в Карфагене, сделали вид, что так и надо, как если бы не было столетия вандальского господства, хотя под властью вандалов в римской Африке царил мир, процветала торговля, в приморских городах возникли международные кварталы и вообще сложилась крайне интересная, своеобразная, привлекательная во всех отношениях, смешанная культура.
Так доказала свое превосходство интеллектуальная концепция Велизария, принесшая свои плоды. Великий афроримский мегаполис, не отданный, волей восточноримского стратига, на поток и разграбление, как будто возродился к новой жизни.
«Даже деловой жизни не причинено было никаких помех, но в городе, захваченном войском, изменившем свое государственное устройство, пережившем перемену власти, ни одно помещение не оставалось закрытым, а секретари, составив списки, разместили, как полагается, солдат по домам, и те сами, покупая (слава Велизарию! — В. А.) на рынке то, что каждый хотел к завтраку (а также, надо полагать, к обеду и к ужину — В. А.) жили спокойно (и давали спокойно жить тем, к кому их определили на постой — В. А.). После этого Велисарий дал твердое обещание безопасности бежавшим в храмы вандалам и занялся восстановлением стен, которые оказались настолько заброшены, что во многих местах любой мог подняться на них и легко произвести нападение. Значительная их часть лежала в развалинах и карфагеняне говорили, что из-за этого Гелимер и не остался в городе»
(Прокопий).
