Но в каждом народе есть группы людей, не способных автоматически обрести душевный мир лишь потому, что они, после долгих скитаний и невзгод обрели наконец возможность сидеть под смоковницами и пальмами, смаковать южные сладости и прохладительные напитки и/ или возводить на свое ложе прелестных южанок. Это — так называемые фанатики, ревнители, зилоты (или, говоря по-арамейски — кананиты). Слова Сергея Александровича Данилко, друга юности и молодости автора этой книги (к сожалению, давно ушедшего в лучший мир): «Берегись зилота!», на мой взгляд, не были бы нигде более оправданными, чем в римской зоне Северной Африки, ставшей, по Иппонскому миру, как бы в одночасье, вандальской. Ведь там еще ДО ПРИХОДА ВАНДАЛОВ с аланами шла яростная «пря о вере» (выражаясь языком наших славянских предков), то и дело выливавшаяся в кровопролитные религиозные конфликты. Великий историк Эдуард Гиббон был убежден, что немалая часть зверств в отношении местных православных римлян, традиционно приписываемых вступившим на североафриканскую землю вандалам и иже с ними, в действительности была совершена африканскими донатистами, разъяренными жестокими гонениями, которым они были подвергнуты римскими православными властями ДО ПРИХОДА ВАНДАЛОВ. Из-за нескольких спорных вероучительных положений донатисты, готовые умереть, так сказать, «за единый азЪ» (выражзаясь языком наших, русских, староверов, аналогичным образом враждовавших с никонианами), бились не на жизнь, а на смерть с православными-кафоликами (пока не были истреблены последними по тем же причинам). Британец Гиббон, вкупе с французами Готье и Куртуа, однозначно берут, в данном вопросе, вандалов под защиту. Особенно убедительными представляются доводы, приводимые в их пользу Гиббоном. Можно было бы поддаться искушению вообще снять с вандалов вину за преследования африканских православных, если бы только… Если бы только не было ревнителей, зилотов, и среди вандалов. А они — увы! — были и среди них… Дождавшись перехода власти над Африкой в руки царя-арианина Гейзериха, арианские священники принялись, в свою очередь, разжигать братоубийственную распрю между христианами с тем же пылом, с которым до прихода вандалов ее разжигали православные во главе с блаженным Августином. И вести религиозную войну теми же самыми методами, апеллируя к авторитету не только Священного Писания — меча духовного (кое есть Слово Божие), но и, как это ни печально — светского, духовного меча, врученного Богом светским властям — «божьим слугам, отмстителям, делающим злое»…
Эта взаимная ненависть ариан к православным и наоборот с самого начала отравляла внутреннюю атмосферу вандальского царства, препятствуя достижению полного согласия между «находниками из-за моря» и туземным населением (у которого, вообще-то было гораздо меньше поводов жаловаться на весьма умеренное, при вандальской власти, управление и налогообложение, чем на жестокое взимание, или, точнее выколачивание податей безжалостными римскими налоговиками). При этом следует учитывать, что наиболее яростные и жестокие религиозные распри (и, соответственно, гонения) происходили в африканских городах. Во-первых, потому что вандальские землевладельцы, храня верность арианской вере своих предков, попросту не допускали проповеди православной веры в своих сельских поместьях-латифундиях. А во-вторых — поскольку малообразованные (в лучшем случае) «поганые — сельские жители были просто неспособны разобраться в тонкостях различных толкований — «ересей» — Священного Писания, из-за которых люди, претендующие на истинность именно своего толкования, считали допустимым (а порой — просто необходимым) совершать истинные гекатомбы (принося, однако, в жертву, не быков, а таких же людей, как они сами). Может быть, убивать за то или иное толкование того или иного пункта символа веры и было благороднее, чем убивать за спрятанный местным жителем клад, но первое происходило чаще и продлилось дольше (ведь количество кладов было достаточно ограничено, как и количество золота и серебра, скрываемого, в качестве кладов, от тех, кому эти клады не должны были достаться)…
