Интерес вандалов, во всяком случае следующего после Гейзериха поколения, к духовной жизни и гуманитарным (как, впрочем, и точным) наукам не подлежит никакому сомнению. Ибо, хотя современники, все как один, будто сговорившись, подчеркивают постепенную утрату вандалами боеспособности и боевого духа вследствие сладкой жизни, расслабляющей неги, роскоши и упадка морали, этот процесс, конечно же, сопровождался возрастанием духовных интересов и запросов. Невозможно представить себе, чтобы вандалы каждый день ходили в театр смотреть римские и греческие пьесы, не имея представления о латинской и греческой драматургии (и вообще литературе, служившей источником для античных трагиков и комедиографов). И хотя еще охотнее, чем в театр, вандалы ходили в… нет, не в сауну, а в баню (в которой, впрочем, были и парилки), представлявшую собой в то время «клуб по интересам» и, одновременно – самую, с позволения сказать, аппетитную форму лупанария, сиречь дома свиданий, банные симпосии также способствовали, так сказать, выманиванию вандалов из их воинственного каркаса, приучая их к древнеримским формам жизни, культуры, мышления. Правда, и сотня посещений бань, сопровождаемых сеансами эротического массажа, маникюра, педикюра, эпиляции, ужинами в интимной обстановке и тому подобным, не сделали бы из вандальского военачальника второго Лукулла или Петрония, но он, вне всякого сомнения, переносил все пережитое и узнанное там в свою среду, меняя постепенно стиль своей жизни, да и стиль жизни, весь домашний обиход своей семьи. И потому так много молодых вандалов второго или третьего после Гейзериха поколения усердно посещало школы карфагенских риторов и грамматиков. Об одном из внуков Гейзериха нам доподлинно известно, что он был «сведущ во всех науках» (т. е., по античным представлениям – в грамматике, диалектике, логике, риторике, арифметике, геометрии, астрономии и гармонике, сиречь музыке). К сожалению, сын Гейзериха, Гунерих, впоследствии казнил этого внука-интеллектуала (впрочем, не за его любовь к наукам).
Во времена Великого переселения народов произошло духовное сближение и соприкосновение разных народов и культур, раньше ничего не знавших друг о друге и не узнавших бы ничего, когда бы не «вооруженная миграция». Хотя мощнейший процесс трансформации, потрясший Римскую империю, лишив ее былых могущества и славы, не заменил античное искусство чем-то равноценным, он обогатил это позднеантичное, во многом подражающее прежним, более высоким, но уже недостижимым и неповторимым, образцам, и потому, как это ни печально – эпигонское искусство новыми, свежими, яркими мотивами, заимствованными из мира христианских верований и, конечно, почитания святых.
Среди германских народов, которым было суждено сыграть важную роль в этом занявшем три столетия процессе обновления культуры и цивилизации, особо выдающееся место занимали готы, воспринявшие в Восточном Средиземноморье и Тавриде (нынешнем Крыму) немало элементов греческой культуры, включив там в свой этнический состав значительный греческий компонент. Это плодотворное смешение принесло щедрые плоды. Достаточно вспомнить епископа-полукровку Вульфилу (Ульфилу), создателя готского алфавита и перевода Священного Писания на готский язык, великого посредника между германо-арианским и греко-православным христианством.
К нашему величайшему сожалению, такого плодотворного этнокультурного смешения в вандальской Африке не произошло. Светило вандалистики, немецкий историк Людвиг Шмидт, выдвинул в свое время крайне интересный тезис, согласно которому яростный характер «при о вере» между арианами и православными в Северной Африке спас вандальский язык от опасности уступить латинскому и быть в конце концов сведенным на нет латынью (языком православных христиан Африки и всей западной части Римской империи), как это произошло впоследствии с готским языком в Испании, после перехода тамошних вестготов из арианства в православие и отказа в результате этого перехода от готской Библии Вульфилы в пользу латинской Библии Иеронима (а школы-то, в которых дети обучались грамоте, в то время были почти все церковными). Острота полемики с греческими и, прежде всего, латинскими (превалировавшими в Африке) церковными теоретиками и полемистами, желание всеми средствами дистанцироваться от них и подчеркнуть, во что бы то ни стало, эту дистанцию, по мнению Шмидта, заставляли вандальских священнослужителей, защищавших арианство не только языком, но и пером, упорно придерживаться в своих речах и писаниях вандальского языка, не только как своей «рiдной мовы», но и как языка истинной, арианской Библии Вульфилы (ведь различия между готским и вандальским языками были минимальными – гораздо меньшими, чем между современными русским и украинским). Известно даже, что арианский патриарх Кирила, особенно фанатично настроенный князь церкви, на одном из церковных синодов в Карфагене даже отказался вести диспут на латыни, утверждая, что якобы не владеет этим языком (и был уличен во лжи своими православными оппонентами).
