Совершенно иным было положение православных священнослужителей Карфагена и всей завоеванной Гейзерихом Африки. Это положение было сложным, трудным, почти невыносимым. Ибо кафолическое духовенство было вынуждено, несмотря на все свое блестящее образование и свою искреннюю убежденность в истинности своей веры, оставаться в бездействии, наблюдая за утратой завоеванных православием позиций среди его исповедников, отпадавших от православия из низких, корыстных побуждений, в погоне за доходными местами, за бренными мирскими благами. Не говоря уже о реальных притеснениях, которыми подвергались те или иные епископы-кафолики, не желавшие смиряться с ситуацией, в своих епархиях. И никто не может осудить православную церковь за то, что загнанная арианами-завоевателями в угол, постоянно атакуемая пришельцами-еретиками, притесняемая церковь, полностью осознавая весь масштаб угрожающей ей опасности, сочла необходимым перейти в контратаку, чтобы защититься. Ибо, как известно, лучший способ обороны – нападение. Гейзерих, в отличие от некоторых своих преемников, смог правильно оценить расстановку сил. Он понимал, что не в силах добиться победы на этом фронте, и потому с самого начала старался не дать разгореться конфликту и по возможности сгладить противоречия. Так, он дозволил православным избрать епископа-кафолика для Карфагена (за что православные подданные Гейзериха не преминули «отблагодарить» царя-еретика яростной антиарианской агитацией, совершавшейся у него на глазах), и вмешивался лишь в тех случаях, когда его верным вандалам угрожала опасность быть совращенными мощной, целенаправленной и весьма искусной пропагандой проповедников враждебной религии. Опасность обращения вандалов в православие возрастала, по мере того как вандальская молодежь во все большей степени овладевала латинским языком, в то время как почти никто из римлян (число льнувших к царскому престолу ренегатов было все-таки невелико, да и не могло быть очень уж большим) не изучал язык своих новых хозяев и не посещал арианские богослужения, ибо не понимал готско-вандальского языка, на котором они совершались. Поэтому миссионерам официальной, кафолической Церкви сопутствовал все больший успех в деле обращения «заблудших душ», большинство обращаемых в христианство язычников крестили в кафолическую веру, и численное соотношение между арианами и православными в царстве Гейзериха неуклонно сдвигалось в пользу православных. Тем самым создавалось, как писал Готье, существенное ограничение распространению арианства, и без того не слишком многочисленное на латинском западе Римской империи. Германские цари, включая Гейзериха, явно осознавали данное обстоятельство. И потому, в общем-то, требовали не более чем признания за арианством права на существование.
Если в данной области Гейзерих мог лишь вести оборонительную войну в надежде на то, что укрепившееся, прочное арианское царство постепенно ослабит позиции официальной церкви, то, с другой стороны, Внутреннее море теперь, после завоевания Карфагена, заманчиво плескалось у причала. И успехов, добиться которых Гейзериху помешали римляне Карфагена, он теперь мог достичь в борьбе с самим Римом.
Период бездействия вандалов в отношении Рима окончился с достижения новых успехов гуннами. Хотя однозначно подтверждается античными авторами как несомненный факт договоренности между Гейзерихом и Аттилой относительно одного военного похода – сицилийской авантюры с участием пяти восточноримских полководцев.
Взятие Карфагена вандалами произошло без единого взмаха меча и, соответственно, без единой капли крови, в том числе и римской. Однако оно означало нарушение мирного соглашения, заключенного между Гейзерихом и некоронованным владыкою Второго Рима – Флавием Аспаром. И потому известие о падении столицы Африки прозвучало в ушах римлян как сигнал бедствия, сигнал тревоги. Ибо Карфаген был не просто городом. В условиях упадка Рима на Тибре он стал городом особо важным.
Когда же Гизерих начал через полгода после взятия этого особо важного для Гесперийской (Западной) империи «потомков Ромула» усиленно вооружаться и весной 440 г. большой вандальский флот покинул гавань Карфагена, обе римские державы охватили страх и ужас. Выход флота в море мог стать известным римским самодержцам из донесений соглядатаев. Однако цель экспедиции была им явно неизвестна – еще одно свидетельство в пользу выдающихся организаторских способностей Гейзериха. Его ближайшие сотрудники языки не распускали. В то время как обо всех планах, вынашиваемых в западноримской Равенне или восточноримском Константинополе, почти сразу же начинали судачить во всех гаванях Внутреннего моря.
