- Так он же… - начала оправдываться Свинина. – Крышу мне… Сломал… Хулиган он! Вот!
- Что бы он ни сделал, а на чужих детей свои пальцы поднимать вы не имеете права.
- А не надо меня правами пугать! – вдруг заголосила Свинина. – Я и без вас пуганая! Права мы все хорошо знаем! А вот обязанности!..
Лев отдал ей (почти кинул) деньги за сломанную крышу и захлопнул дверь раньше, чем Свинина закончила свою речь. Я уже обрадовался, что всё закончилось, как в моё покрасневшее и опухшее ухо уже вцепился он.
- Ай! – крикнул я от неожиданной боли. – Ты чё?! Сам сказал: нельзя детей за уши!
- Я сказал: нельзя чужих.
- А я чужой! Я детдомовский!
Льва это ни в чём не убедило, и он затащил меня в ванную, где без лишних церемоний толкнул к раковине.
- Помой руки, а потом я жду тебя у пианино.
- Зачем? – хмуро спросил я, но он сразу вышел, не ответив.
Я отмыл пальцы от грязи и, шмыгая носом от недовольства, пришёл в зал к пианино.
- Ну, чего? – спросил я.
- Давай, - сказал Лев, садясь в кресло. – Хочу слушать Бетховена в течение двух часов без перерыва.
- Чё так дофига? – возмутился я.
- То же самое хотел спросить у этой горластой дуры, когда отдавал ей деньги за крышу.
- Ну и не отдавал бы, - ответил я. – У неё была дерьмовая крыша, сама виновата.
- Теперь три часа вместо двух, - поправил Лев. – Штраф за слово «дерьмовая».
- Сам его только что сказал.
- Повторил за тобой.
- А ты чё, повторюха-муха?
Лев посмотрел на меня таким взглядом, ну типа: «Сядь быстро за пианино или я в тебя выстрелю». И даже неважно, что оружия в доме нет, ты всё равно в это веришь.
Я, делать нечего, сел и открыл крышку инструмента. Принципиально сыграл первые ноты «Похоронного марша».
- Я отличаю Шопена от Бетховена, - заметил Лев.
- А я нет, - издевательски ухмыльнулся я, за что сразу получил по шее. Как он только дотянулся с кресла?
Я сыграл ему «Лунную сонату», «К Элизе», «Сонату №5», после чего выдохся и сказал:
- Да у Бетховена нет столько композиций, чтобы их хватило на три часа.
- Да ладно? – деланно удивился Лев. – У одного из самых плодовитых композиторов в мире?
- Ну, я же их все не знаю.
- Можешь повторяться.
Я тяжко вздохнул и, прежде чем снова опустить пальцы на клавиши, всё-таки спросил:
- За что ты меня наказываешь хотя бы скажи.
Лев принялся загибать пальцы:
- За то, что бегал по гаражам, хотя знаешь, что хозяевам это не нравится. За то, что в итоге сломал крышу. За мои потерянные нервные клетки, пока я выслушивал эту женщину. И за то, что кидался грязью в людей.
- А про грязь ты с чего взял?
- Грязные руки.
- Мало ли почему, - буркнул я.
Лев вздохнул:
- В конце концов, ты нарушил уговор.
- Какой?
- Мы договаривались, что ты будешь хорошим человеком.
- А чё, есть какой-то закон, что хороший человек по гаражам не бегает?
- Про гаражи – не знаю, а вот грязью кидаться в людей и правда нехорошо.
- Так я же не в людей. Я в девчонок.
Лев вопросительно приподнял бровь, и я поправился:
- Ну, в смысле, не во всех людей…
- Кидаться грязью только в определённый вид людей – шовинизм.
- Так чё, лучше всё-таки во всех?
Лев махнул рукой:
- Ещё два с половиной часа. Продолжай.
Я продолжил. Сыграл ему «Сонату №5», а потом снова «Сонату №5», и ещё раз «Сонату №5», и так множество раз подряд, пока спустя час он не сказал, что ему надоело и пошёл я к чёрту.
[2]
На следующий день я навалял Банзаю. А он навалял мне. Потом сидели на бордюре, стряхивая с себя пыль после драки, и Банзай спросил:
- А если честно, с кем ты живёшь?
- Я же тебе говорил.
- Нет, я серьёзно.
- Я тебе серьёзно говорил.
- Мама сказала, что ты врёшь.
- Вот у мамы своей и спрашивай, раз она такая умная, - с раздражением ответил я, и сплюнул – чтобы подчеркнуть, что я действительно серьёзен. Деловито плюющиеся люди всегда производят серьёзное впечатление.
Я поднялся и пошёл в сторону дома – в три часа начиналось занятие у Зои Григорьевны и мне нужно было взять свою дурацкую «музыкальную» папку: с нотами, учебником, музыкальными дисками и прочей чепухой.
Банзай медленно поплёлся за мной, канюча:
- Ну, мне же ты можешь сказать правду-у-у, я же твой дру-у-уг, я никому не расскажу-у-у…
Если бы я действительно хотел что-то скрыть, я бы ни за что не стал делиться этим с Банзаем по дружбе. Ничего по-настоящему важного ему не рассказываю – он не поймёт.
Поднялись на наш второй этаж, я в дверь позвонил, а Банзай сказал, что снаружи подождёт. Но нам Слава открыл, а он такой типа весь приветливый, сразу сказал, мол, заходите оба, чего ты будешь стоять в подъезде один.
Ну, мы зашли вдвоём, и пока я искал папку в своей комнате, Банзай разглядывал прихожую, дверь, стены, часы, Славу, чёрт знает, что ещё, но очень внимательно и с интересом – я наблюдал за ним из комнаты боковым зрением.
Потом он сказал Славе:
- А Батон рассказывает всем, что вы гей.
- Кто?
- Гей.
- Нет, кто такой Батон?
Банзай кивнул на меня. Я специально начал делать вид, что не могу найти учебник, чтобы послушать, во что выльется этот разговор.
Слава обернулся и спросил:
- Почему ты Батон?
- Потому что я спёр батон из супермаркета, а остальные пацаны зассали, - усмехнулся я.