— Вы опоздали на семь дней, а по законам военного времени это преступление! — зловеще улыбаясь, произнес тихо Власенков.
Пучинского прошиб пот. Его лицо дернула судорога, пальцы рук вдруг онемели. Он хотел что-то сказать, но Власенков вновь прервал его:
— Не все вы нам рассказали, не все, и в отчете своем тоже наврали, профессор!
— Я?! Как вы можете!
— Заткнись, профессор, мы все можем! — прошипел на него Власенков. — Если через полчаса я не увижу вот на этом листе бумаги подробное описание места, где находится золото, уворованное белогвардейцами у советской власти в годы Гражданской войны, ты, профессор, поедешь мыть золотой песок на Колыму!
Пучинский ошарашенно смотрел на гэпэушника, он действительно потерял дар речи. В мозгу стучал один вопрос: откуда его предположения стали известны здесь? Ведь об этом никто не знал кроме Нины, ну, еще он рассказал о своих предположениях в деканате… но это было в общих чертах, спонтанно… Идиот!
Пучинский схватился за голову руками:
— Идиот!
— Что ты сказал, сволочь? — привстал Власенков, его лицо посерело, глаза сузились до тонких щелей…
— Прошу простить, это я о себе, гражданин начальник, — пролепетал Пучинский.
Власенков вернул свое упитанное тело в кресло.
— Вот бумага, пиши, профессор, пиши, пока я добрый. На идиота ты не похож, понять должен, если это ты в своем отчете не указал, значит — укрывательство, то бишь пособничество врагам народа, а за это, сам знаешь, что полагается. А так сам доложил…
— Так я и хотел сообщить об этом, — пролепетал растерянно Пучинский.
— Вот и хорошо, вот и пишите, уважаемый, — сменил интонации Власенков, он вдруг стал добрым.
Его сочувственный взгляд обволакивал Пучинского, он встал и придвинул профессору бумагу и подал в дрожащую руку ручку. Пучинский несколько раз макнул перо в чернильницу и стал писать. Он не знал, что в соседнем кабинете, точно так же после допроса, обо всем писала Мыскова. Только потому, что их показания принципиально ни в чем не отличались, они встретились вечером дома.
Мыскова с заплаканными глазами и Пучинский с дергающейся от нервного тика щекой долго молча сидели не раздеваясь на кухне.
— Ниночка, прости меня, я идиот, рассказал обо всем на кафедре, кто-то донес, прости, родная.
Мыскова прижалась к Семену Моисеевичу, зарылась руками в его курчавую шевелюру.
— Семен, ты ни в чем не виноват, это время такое. Как бы упредить Вангола об опасности, они будут его искать.
— Не знаю, это невозможно… хорошо хоть Володька успел уехать, разве найдут они его… А и найдут, что он им скажет… только мои предположения… Господи, как ты была права, Нина…
Владимир, о котором так беспокоились Мыскова и Пучинский, ничего не знавший о происходящих в Иркутске событиях, спокойно ехал в жарко натопленной теплушке с такими же, как он, новобранцами. Он пришел в военкомат на следующий день по возвращении из экспедиции, и его сразу взяли. Знание картографии, почти законченное высшее образование — это решило его военную судьбу. «В артиллерийское училище», — размашисто написал на его деле начальник. Два часа на сборы. Эшелон уже стоял на станции. Куда повезут, не знал никто, куда-то под Москву, и ладно… Сопровождающий их сержант, чуть старше, чем они, по возрасту, держался с ними строго официально. Никто не видел, чтобы он улыбнулся. Может, потому, что недоставало у него переднего зуба… Военное обмундирование им еще не выдали, и только налысо обритые и потому сверкающие белизной головы — единственное, что их объединяло и одновременно отличало от вокзального люда, непонятно куда едущего и вообще откуда-то вдруг взявшегося, шатающегося разномастными толпами даже на небольших, раньше всегда безлюдных станциях Транссибирской железной дороги…
— Товарищ сержант, а когда нам форму выдадут и оружие?
— Придет время — выдадут.
— А когда нас на фронт отправят?
— Придет время — отправят.
— А когда?..
— Придет время — тогда…
— Да, сержант у нас что надо, грамотный, все знает… — шутили в теплушке.
Владимир как-то само собой все время был в центре внимания, его складная ловкая фигура и простое обветренное лицо с выгоревшими на солнце до белизны бровями, умение приспособить все, что ни есть вокруг, «для пользы дела», притягивало к нему людей. А когда он начинал рассказывать о своих приключениях в тайге, его слушали просто завороженно.
Даже сержант как-то подсел к ним и долго слушал, Владимир как раз рассказывал о своем злополучном купании, когда на него вышли бандиты и он остался живым только чудом, бросившись в стремнину реки.
— Я же один был, ну и купался нагишом, чего исподнее мочить, а тут эти гады. Уплыть-то от них удалось, а вот голышом в тайге, братцы, очень плохо…
— Да, мошка, поди, тебе струмент-то подпортила, — подначил кто-то под общий смех.
— Повезло, мошка уже отошла, но комар жару дал… — отшутился Владимир улыбаясь.
— Так кто же это был? — спросил кто-то из слушавших.
