Волки были в западне, три матерых и сука, повизгивая и щелкая зубами, кружились в бесконечном танце. Они, почуяв добычу, взяли след в перелеске и один за другим протиснулись в эту узкую калитку. Увидев раненого зайца, они уже не могли отвести от него взгляд и не могли до него добраться: частокол, за которым он метался от страха, был почему-то бесконечно длинным и никак не находился проход. Остановиться и подкопать или прогрызть лаз к добыче никто из них не мог, потому что сзади непрерывно подталкивал бегущий следом, а дичь — вот она, металась совсем рядом, туманя мозги и вызывая ярость и злобу. Видит око, да зуб неймет. От этого кровь закипает в жилах хищника, и он теряет силы в бесконечной погоне.
Волчица первая почуяла человека и, жутко зарычав, остановилась, упершись всеми четырьмя лапами. Бежавший сзади волк ударил ее грудью и, оскалившись, куснул ее за бок. Сзади на него налетел другой, и началась драка и возня, бестолковая в тесном проходе, не позволяющем развернуться. Потом волчица заскулила. Она заскулила так, что волки остановились, поняв, что этот вой говорит о неминуемой беде, которую они навлекли на себя. Они остановились и почуяли эту беду — человека. Замерли, оскалившись, и бросились на частокол, пытаясь вырваться из западни, но было поздно.
Короткими и точными ударами ножа Игорь одного за другим лишал их жизни. Завыла и легла на снег, прижав уши, волчица. Она была на сносях, в ее животе уже шевелились щенки, волчата, и она сдалась человеку ради них.
Игорь не стал ее убивать; связав ей лапы, он вытащил ее из западни и принес в стойбище. Она приняла ошейник и цепь, не рвалась и не пыталась ее перегрызть. Она приняла мясо из рук Игоря и не рычала на него, когда он приходил. Она выкопала в снегу нору и через две недели ощенилась тремя волчатами. А еще через две недели они, пользуясь полной свободой, убегали от своей прикованной цепью матери поиграть с сыном Ошаны, трехлетним веселым и кудрявым мальчишкой с большими карими глазами.
Кто был его отец, Игорь не знал, но Ошана почему-то старалась говорить с ним по-русски. Игорь тоже, вообще так сложилось, что мальчуган больше находился у Игоря с Гулей, как Игорь ласково называл свою жену. Ошана всегда отправляла их со своим малышом подальше от стойбища, если ждала гостей или приходили гости нежданные. Так было и в тот раз, когда ушел в тайгу и не вернулся старый Такдыган.
Именно тогда, по возвращении в стойбище Ошаны, к нему стала возвращаться память, и он очень жалел о том, что не застал приходившего в гости Вангола.
— Он сказал, что вернется сюда, — успокаивала его Ошана. — Ведь он сын оленихи и Духа тайги. Он всегда держит свое слово. Он не сможет долго жить в другом мире. Он вернется, когда услышит зов тайги, когда он здесь будет нужен. Мы дождемся его.
— Как он найдет нас?
— Он всегда знает, где мы.
— Как это может быть, Ошана?
— Все люди связаны друг с другом, только не знают об этом. А мы знаем. Достаточно подумать о том, кто тебе нужен, он это почувствует, где бы он ни был. Только прислушается ли к голосу своего сердца? Если прислушается, все поймет. А если нет, решит, что просто вспомнился ему кто-то, просто так. А просто так ничего в этом мире не бывает. Все почему-то и для чего-то. Вот и ты оказался здесь не просто так, а для чего-то. Значит, ты именно здесь нужен. Придет время, узнаешь, для чего, а пока, пока принеси воды, сынок, в котле пусто, мясо варить будем.
Вангол некоторое время возился с чайником, керосинка никак не хотела гореть.
Гюнтер терпеливо ждал, ерзая на лавке. Он порывался продолжить рассказ, но не хотел говорить громко, за деревянной перегородкой возилась хозяйка дома. Она могла услышать и узнать то, что может перевернуть все в этом мире. Гюнтеру было не понять, что любой человек, услышавший сейчас его рассказ, в лучшем случае улыбнулся бы, не поверив ни единому слову. А в худшем — позвонил бы в психушку. Поэтому он ждал, пока Вангол кипятил воду, заваривал крепкий чай, разливал его по железным кружкам. Только когда первый глоток горячего чая согрел его и Вангол, со своей кружкой, удобно устроился напротив, Гюнтер продолжил:
