Она опять замолчала, молчал и я, обдумывая ее справедливые и даже мудрые слова. Мне нечего было ей возразить или дополнить ее слова.
– Слушай, Ваниляйн, – после продолжительного молчания опять заговорила Лиза, – почему ты, русский парень, полюбил меня, немецкую девушку? Разве в России нет красивых и обаятельных девушек?
– Почему нет? Есть, конечно. В России, и особенно у нас в Сибири, много, даже очень много не только красивых, но даже прекрасных девушек и женщин. Я же просто не успел ни в кого влюбиться. Вот уже четвертый год, как я одет в солдатскую шинель. Сначала военное училище, потом фронт, бои и сражения, а вот сейчас Хейероде и ты!
Ни слова не говоря, я вытащил из кармана не так давно полученную из дома фотокарточку и протянул ее Лизе:
– Это моя младшая сестренка Галя. Ей сейчас 16 лет. Она, как мне кажется, типичная русская красавица.
Лиза долго и внимательно рассматривала эту фотокарточку и потом сказала:
– Да, твоя сестра действительно красива, даже по нашим немецким стандартам. Она похожа на одну известную артистку, имя которой я не могу вспомнить.
Когда на востоке забрезжил рассвет, мы обнялись, плотнее прижались друг к другу и заснули глубоким безмятежным сном, сном двух младенцев. Пожалуй, это был один из самых, если не самый счастливый день в моей длинной и сумбурной жизни.
В последний день октября под вечер ко мне в комнату вбежала Лиза, расстроенная, с испуганными глазами, и бросилась мне на шею: “Wanilein, mein Wanilein!”
– Что случилось? Говори! – встревожился я не на шутку.
Лиза подняла на меня заплаканные глаза и сказала:
– Пришел конец нашему счастью, вы уходите!
– Кто уходит? Куда? – переспросил я, еще ничего не понимая из ее слов.
– Твой полк уходит из Хейероде обратно в Саксонию!
– Не может быть! Кто тебе это сказал? Я комендант и ничего не знаю!
– Ты не знаешь, а все село знает, сказала Лиза, порывисто беря меня за руку.
Я посадил ее на диван и побежал в комнату дежурного телефониста, чтобы позвонить в штаб. А телефонист уже забросил за спину отключенный телефонный аппарат и весело пояснил мне:
– Есть приказ сматывать удочки. Телефонная точка здесь ликвидируется, как и сама комендатура.
Огорченный и смущенный, я выскочил в коридор и увидел стоящую в полураскрытых дверях своей комнаты Анну Хольбайн, которая смотрела на меня с еле скрываемой насмешливой улыбкой. Ничего не сказав, я проскочил мимо.
Вместе с Лизой я побежал в штаб полка. На мой негодующий вопрос старший лейтенант Дунаевский спокойно и невозмутимо ответил:
– Извини, забыли тебя предупредить, что завтра утром снимаемся и уходим. Сдай все дела бургомистру и приходи в штаб, ты переведен в мое распоряжение.
Я выбежал на улицу, где ждала меня Лиза, и сказал ей:
– В нашем распоряжении всего одна ночь.
– Mein Gott! Всего одна-единственная ночь? Я все время ждала эту страшную минуту, но не думала, что она придет так быстро.
С бургомистром я рассчитался легко и скоро, попросил его вместо возвращаемого мною мопеда подарить мне дорожный велосипед, что он немедленно исполнил. Чтобы не терять понапрасну бесценные минуты, отведенные судьбой нам с Лизой на прощание, я не пошел ужинать в офицерскую столовую, находящуюся на другом конце села. Мы с Лизой заперлись в моей, уже теперь бывшей, спальне и стали прощаться. Около полуночи кто-то постучал к нам в двери. Это была Анна Хольбайн.
– Извините меня, я знаю, что вы оба голодны и что у вас нет даже кусочка хлеба. Так выпейте хоть по чашечке кофе, – сказала она и без приглашения прошла в комнату, поставив на стол поднос с едой, чашками и горячим кофейником.
– Спасибо, Анна, я знал, что вы душевный человек. Мы не забудем ваше внимание и заботу о нас. А где Инга?
– Инга спит.
– Скажите ей, что она хорошая девочка и что Onkel Wanja любит ее.
– Она знает об этом.
Когда Анна ушла, я сказал:
– Даже у этого нелюбящего нас человека дрогнуло сердце при виде наших страданий.
– Я знаю, что Анна добрая женщина, но она очень завистлива, и зависть портит ее.
