Ванька-ротный полностью

— Всё!

— Вот и хорошо! Мы |с Кузьмой| мигом обернемся!

Мы вернулись в ячейку к солдату, поднялись на бруствер и пошли по ровному скату вниз, вглядываясь в ночную темноту и вслушиваясь в лежащее впереди пространство. Ни звука, ни шороха!

Вот бровка кустов. Осталось пройти шагов двадцать. Вот то место с примятой травой, а офицера нигде на земле не видно. Я на ощупь по измазанной кровью траве определяю это место точно. Ни офицера, ни палатки, |на которой он лежал|. Вот же она испачканная липкой кровь трава. Я стою на коленях, поднимаю к глазам свою ладонь, она черная от крови. Я поднимаю ладонь другой руки, эта чистая и белая, |а эта черная в крови|. Я поднимаюсь, встаю на ноги и оглядываюсь кругом. Офицер к моему удивлению исчез. Как могло это случиться, что он с тяжелой раной в живот вдруг испарился. Я взглянул на |на Кузьму. Он| Ординарец стоял неподвижно у |края кустов и| он тоже таращил глаза, |в темное непроглядное пространство.| Я понял, что он не меньше меня удивлен.

По моим расчетам человек с проникающей раной в кишечник, собрав последние силы, лежа на спине при помощи локтей может отползти максимально на десяток метров. А этот от потери крови вряд ли мог сдвинуться с места. Не делая особых заключений, я обошел место метров на двадцать вокруг. Ощупывая землю руками и сделав восьмерку, я искал свежий влажный след или брошенную палатку |на которой он лежал.| Но ни следа, ни палатки не было. Если бы он полз на локтях на спине, палатку он бросил бы на прежнем месте. Не потащит же он ее за собой в зубах.

— Вот это номер? — подумал я.

Какая разница была во времени с тех пор, когда мы ушли и вернулись теперь? Не более полчаса.

Поднять раненого на палатке с земли и нести его, не цепляя за траву, могли только четверо, не меньше. Но немцы вчетвером ночью в нейтральную зону никогда не пойдут. Сколько же их здесь было?

|Мы с Кузьмой не предполагали его нести на себе. Мы собирались волоком дотащить его до нашей траншеи. Да! Мы могли здесь запросто напороться на два десятка немцев под кустами. Вот судьба! — Минутой раньше и мы получили бы хорошую порцию свинца.|

Ординарец мой |Кузьма| молодец. Он все это время стоял неподвижно, прикрываясь кустами. Он внимательно смотрел в сторону немцев. Кругом было по-прежнему |темно| [и] тихо. Немцы ракет не бросали. Стрельбы с их стороны тоже нет |было|.

На нас надеты с разводами маскхалаты, они сливаются с фоном земли. Выхватить взглядом нас из темноты почти невозможно, если мы не будем делать резких движений. Мы могли наткнуться на немцев в упор.

|Кузьма| Ординарец стоит на фоне тёмных кустов, медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Я трогаю его за плечо |рукой|, даю понять, что нужно идти и мы, не спеша, медленно поднимаемся в гору. Спешить теперь некуда. Нудно и долго тянется |подъем| время. До нашей траншеи осталось с десяток шагов. Солдат нас не окликает. Он ждет нашего возвращения и знает, что мы вот-вот вернемся в траншею.

Мы выросли над его ячейкой, он чуть посторонился, прижался к стенке окопа, мы молча спрыгнули и тут же присели. Я достал сигареты |, угостил солдата, протянул пачку Кузьме| и мы закурили втроем. Посидев, покурив, помолчав некоторое время, пожелали солдату всего хорошего, поднялись и лениво пошли по траншее.

Только теперь шагая по узкому проходу траншеи, я почувствовал, что устал и что мне нет никакой охоты ни о чем не думать.

Когда мы ввалились в землянку, немец сидел на нарах, около него хлопотали санитары и стоял лейтенант.

Увидев нас, немец заулыбался. А когда я спросил его:

— Ви гейтес инен?[184]

Он совсем просиял и быстро что-то залопотал по-немецки.

— Лянгзам! Нихт зо шнель![185] — сказал я ему.

— Заген зи битте кляр! Их ферсштее них аллес![186]

Разговорную и свободную немецкую речь я понимал с трудом, если не знал о чем собственно идёт речь. Запас немецких слов у меня был не велик. В основном я знал слова военного разговорника. А по привычке со школы с пленным я разговаривал, почему-то на Вы. Так у меня легче лепились вопросы, ответы и отдельные фразы. Немец вероятно думал, что я с ним подчеркнуто вежлив. Но ведь это смешно. Офицер всегда разговаривает с солдатом на Ты.

Я велел |Кузьме| ординарцу достать из мешка флягу. Во фляжке на всякий случай хранилось немного спиртного. |Кузьма| Он отвернул колпачок и приготовил железную кружку. Железные кружки в наше время, это не те, что эмалированные сейчас. У нас были настоящие железные кружки, ржавые по бокам и на дне. Только ободок блестел с одной стороны. Его постоянно обшаркивали губами.